Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Оглавление

Глава 0. Реанимация

Большое, отделанное кафелем помещение, в котором лежат умирающие люди. Более того, эти люди уже накрыты простынёй полностью. С головой. Что как бы намекает на то, что они мертвы. В реанимациях умирают от разных вещей. Кто-то от гангрены, кто-то от ожогов, кто-то от пули в голове. Объединяет этих людей одно — смерть. Именно смерть характеризует реанимацию как помещение и отличает от любых других больничных площадей.

Следующий «кабинет» после реанимации — морг. Место, в котором трупы разбираются патологоанатомами, моются санитарами перед захоронением, оформляются социальными службами, если не было родственников. Такая упаковочно-сортировочная для трупов. Людей, умерших в реанимации.

Так чаще всего происходит. Изредка, конечно, людям везёт, и их перевозят в палату. Происходит это где-то в одном случае из тысячи. Да, расклад довольно неприятный. И тех, кто здесь не был, это шокирует. Но уверяю вас, местные санитары вполне обыденно относятся к таким вещам. Жмуром больше, жмуром меньше — какая разница?

В реанимации холодно. И если ты целый день таскался по жаре, то тебе будет приятно здесь оказаться. Минут на десять, не более. Потому что оборотная сторона этой прохлады… Конечно, смерть. Здесь холодно просто потому, что в тепле трупы гниют. Это не морг, да, но подавляющее большинство лежащих здесь «людей» уже трупы. С очень высокой долей вероятности. Слово «жизнь» здесь актуально только в отношении персонала. Для тех, кто накрыт простынёй, слово «жизнь» здесь возможно только в соседстве со словом «случайно».

Если спросить работников больницы о том, что такое реанимация, они никогда не подтвердят того, что написано здесь. Они произнесут формулировку, согласно которой реанимация — довольно занятное место, где люди обретают второй шанс. Но если кто-то из них серьёзно заболеет и получит возможность оказаться в реанимации, то, конечно, не станет надеяться на мифический «второй шанс». И вот это уже — реальный расклад.

Реанимация не лучшее место, в котором можно проснуться. Говорю об этом с полной уверенностью потому, что я вообще просыпался в разных местах.

На этот раз я проснулся в реанимации.

И если вы выбираете, где вам проснуться, советую не рассматривать реанимацию вообще. Потому что у кого угодно крайне мало шансов проснуться в реанимации. Здесь велик шанс умереть.

Мне Господь дал шанс выжить. Я им воспользовался. Радости мне это не принесло.

Потому что, проснувшись, я посмотрел на себя. И мне стало страшно.

Моё тело. То единственное, в котором я родился, в котором пережил приятные моменты и испытал потрясающие эмоции. Одно на всю жизнь тело, которое я не выбирал, но без которого не было бы меня. Оно замотано бинтами, из него торчат трубки, оно сильно похудело, кожа на нём бледная, сухая, безжизненная. Его мышцы настолько ослаблены, что титанических усилий стоит снять с себя простыню. После чего совершенно не остаётся сил, чтобы подняться с кровати-каталки.

Я понимаюс вдруг, что со мной произошло нечто из ряда вон выходящее и что теперь не будет так, как было прежде.

В этот самый момент сквозь туман, наполняющий мою голову, начали простреливать воспоминания. Одно за другим. Кадры, сложенные в сцены, сцены, сложенные в эпизоды, эпизоды, сложенные в самое неприятное воспоминание в моей жизни. В опыт, который мало кто пережил и мало кто бы хотел пережить:

…

Меня тащат по грязно-зелёному коридору с мерцающим серым светом. Это не люди, хотя у них есть руки, ноги, тела. Они голые, бесполые, их кожа фиолетового цвета. Они чрезвычайно мускулисты. Они сильные. Я ощущаю их власть над собой и совершенно не могу возразить. Атмосфера гнетущая, но в воздухе нет никаких эмоций, я ничего не испытываю. Я просто есть, и меня несут. Не знаю, куда и зачем, но мне всё равно. Просто всё равно. Безразлично.

…

Я в помещении, наполненном этими существами. И то, что происходит дальше, мне уже не безразлично, а само безразличие пугает до глубины души, до самых потаённых её мест. Тех, о существовании которых я даже не догадывался. Этот страх пронизывает меня, пропитывает, он часть меня и, как вирус, распространяется по всему моему существу, заражает душу и всё то, что любой человек мог бы назвать «Я». Потому что эти бесполые, обнажённые, фиолетовые существа с прекрасно развитой мускулатурой разрывают меня на части. Это больно. Это так больно, что не могу терпеть ни секунды этой боли. Эта боль — физическая, ментальная и духовная одновременно. Невыносимое отвращение, рвотный позыв в завершающей стадии, который никак не может реализоваться и застревает в горле, не давая дышать, доставляя дискомфорт. Такое до боли противное ощущение, как будто тебя должно вырвать твоими лёгкими. Они постепенно отрываются от внутренностей, продвигаясь вверх по глотке, на выход. Но застревают в горле. И ты не можешь дышать. Одновременно с этим тебя всё ещё рвёт твоими лёгкими. Ощущение органов, отрывающихся и скручивающихся внутри тебя в клубок. Ощущение крови, превратившейся в песок, и затвердевших вен, не способных больше гнуться. Ощущение глубокой, бездонной тоски и дикой потребности реветь, что невозможно. И это омерзительное, грубое ощущение абсолютной беспомощности, немощи, невозможности сделать хоть что-то. Ты всё ещё в своём теле, но уже не хозяин ему. Ты можешь только чувствовать то, что с тобой происходит. Насколько бы возмутительные вещи с тобой ни происходили. Безысходность. Бесконечная, всеобъемлющая и необратимая. Руки, ноги, голова, живот, моё тело рвётся на куски существами без ртов. Многослойная, беспрекословная, властная боль и опустошающее безразличие. Огромное помещение, битком набитое фиолетовыми существами, безмолвно рвущими моё тело, потрошащими мой дух, пронизано безразличием. Нет, не наплевательским отношением, не бесчеловечностью, не злобой. А безразличием. Полным отсутствием эмоций. Вакуум.

…

Это происходит целую вечность. Время не существует. Есть только этот момент, насыщенная боль, полное отсутствие возможности что-то изменить, власти над телом, безграничная власть над твоим телом чужих существ и твои ощущения в качестве зрителя, который в то же время главное действующее лицо.

…

Постепенно я вспомнил всё, что происходило со мной за эти четыре бесконечных дня комы. Полную картину всего настоящего ада. Это было самое страшное, что мне удалось пережить в жизни. Нечто настолько страшное, что теперь я даже не представляю, существуют ли какие-то границы реальности.

                                               ***

Моё тело. Моё некогда прекрасное тело. Что с ним стало?

Оно обмотано бинтами, бинты пропитаны кровью, из меня торчат трубки.

Когда я последний раз видел себя в зеркале, это было почти два метра здорового белого парня, без признаков жира. Хоть по телевизору показывай. И в армии отслужил, ничего не случилось.

А что там сейчас под бинтами? Может, инвалидность, ведь свободно может. Или всё обожжённое, раскуроченное.

А что теперь будет? Как я буду теперь жить? Это же теперь навсегда. А если там всё вообще плохо? Как быть? Что делать? Я серьёзно. Как дальше жить со всем этим? Это же моё единственное тело. У меня нет другого. Это мой единственный ресурс. То, через что я живу. Как так? За что? Почему, блять, со мной произошла какая-то неведомая хуйня, после которой я весь в бинтах и, может, вообще инвалид?

Я плачу. Прямо навзрыд. Ведь у меня нет ничего другого. А с этим я уже ничего не поделаю. Это горько! Этот факт, который я должен просто принять. На тебе! Получи, распишись. Это моё тело, пидарасы! Моё единственное тело!

Мне 22, и ничего уже не вернуть обратно. Я покалечен! И этого уже не изменишь, понимаете? Это просто есть. И это — кусок мяса, завёрнутый в бинты.

Вот она, необратимость. Невозможность вернуть что-то, что очень хочется вернуть.

Всё, не вернёшь.

Что бы там ни было под бинтами, другого нет.

Как только я представил, что там может быть под бинтами, мгновенно сунул руку между ног и выдохнул:

На месте! Целый! Мой мальчик! Спасибо, Господи!

Ну, кое с чем порядок. Это ок. Руки на месте, ноги. Голова!

Вообще-то если посмотреть критично, то только корпус. И то до пояса. Конечности просто худые, это отъестся. Слабость? Опять-таки еда. А если я теперь не могу нормально есть? Если теперь всю жизнь сосать через трубку?

Как хочется сигарету!

Лёгкие. Надеюсь, я смогу курить. Дышать сложно, булькает. Фу, бля, как больно кашлять. Как будто лёгкими кашляю! С сигами точно придётся повременить. Их просто никто не даст, а сам я в таком состоянии никуда не смогу сходить за ними. Дерьмо.

Заглянуть бы под бинты, но даже чуть потрогать больно. Пиздец там, наверное.

Даже если всё более-менее, по-любому из жизни выпал. На месяц, не меньше.

Твою же мать, а. Твою же мать!

                                              ***

После саможалений проснулся организм. Это принесло облегчение, т. к. отодвинуло остальные мысли на задний план. Я безумно захотел есть. Лёжа в морге, окружённый трупами, я захотел есть.

— Эй!

Тишина. Никого нет. Возможно, меня никто не слышит. Возможно, сегодня выходной и дежурная сестра смотрит сериал, в котором брат сестры мужа тёти находит на своей заднице родинку в виде тюленя, едущего на гусе в Данию, что доказывает какие-то потрясающие вещи.

— Эээээээээй!!!!!

Я крикнул и решил не дожидаться чуда, а самостоятельно встать, покинуть это мрачное помещение и дальше — по обстоятельствам. Пока я вставал с кровати-каталки, послышались шаги. Отлично. Потому что я совершенно не знаю, как отключить от себя все эти провода. Я, конечно, видел в кино, как персонажи просто отрывают их от себя, но, чёрт возьми, эти провода воткнуты в моё тело иглами. Здоровыми, сука, толстыми иглами.

Заходит сестричка. Не моя сестричка, медицинская сестричка. Хотя у меня вообще-то есть сестра. Но сейчас не о ней. Маленькая, хрупенькая медсестричка в коротеньком белоснежном халатике, отлично обтягивающем маленькую круглую задницу и небольшие же титюшки. Вдуть захотелось мгновенно. Обычно самки в больничных халатах меня не возбуждают, потому что ассоциируются с лечением, а значит, с болезнями. Но у этой как-то всё ладно сложено, аккуратно. Или давно не трахался?

— Что вы делаете? Немедленно ложитесь. Вам нельзя вставать.

Похоже, я не в её вкусе. Или холодно?

— Я очень голоден, — говорю, стараясь держаться непринуждённо и бодро, как будто полон сил. Потому что, хуй его знает, может, получится вдуть. А какая девушка захочет, чтобы ей вдувал полутруп?

— Ложитесь, всё будет, — говорит она, протягивает руку к моему паху и… Вытаскивает из члена длиннющую трубку толщиной в мизинец!

Твою же мать! Какого хрена в моём члене торчала эта срань? И почему она такая здоровая? И почему она вросла? Блять, как же неприятно!

Я несколько вскрикнул, желание вдувать пропало, а сестричка повезла меня прочь из этого сраного, трупного места.

                                              ***

Меня везут по длинному коридору, перед глазами плывут длинные белые лампы, периодически коридор заканчивается поворотом, и начинается новый коридор. Мимо меня проходят люди в белых халатах, я слышу обрывки разговоров между врачами, между пациентами, фразы, произносимые пациентами врачам. Например, о том, что горячее молоко лучше на обед, а кефир на завтрак.

Невозмутимый санитар, сменивший медсестричку в коротком халатике сразу на выходе из морга, катит меня всё дальше и дальше в неизвестном мне направлении. А тем временем в моей памяти всплывают новые сцены из моей прежней жизни:

…

Драка. Между мной и какими-то парнями. Их много. Крики. В моё прекрасное лицо летит острое, блестящее лезвие ножа. Вот-вот оно воткнётся мне в переносицу. Время замедляется, я смотрю на это лезвие и каким-то машинальным чудом перехватываю бьющую руку.

…

Короткий, яркий, запомненный в деталях эпизод с лезвием. Он отпечатался в памяти, как оттиск фамильной печати на мягком сургуче.

…

Удар под колени сзади, словно кто-то всем телом прыгнул на ноги. Я падаю на спину.

Я на спине, в меня летят удары. Ногами и руками, как из пулемёта. Не успевает долететь один, уже летит другой. Боли нет. Только злость, адреналин и ненависть. И дикое желание сохранить нос. Я закрываю его руками, тело остаётся беззащитным.

…

Мой нос, который очень мне нравится, который пережил массу неприятных приключений и сохранил правильную форму. Руками хирургов, конечно. Когда мне ставили его на место в последний раз, я попросил врачей сделать его неломаемым. Люблю свой нос и ненавижу каждого пидараса, который пытается ему навредить. Поэтому нос — единственное, что я закрываю.

…

Острый, злой, наглый нож входит в грудь слева. За доли секунды медленно и уверенно он проникает в моё тело, прокалывая сердце сантиметр за сантиметром. Как в тёплое масло, как само собой разумеющееся. Как нечто простое и обыденное. Как будто так и должно быть. Тут-то всё и остановилось. Чем глубже проникает нож, тем меньше остаётся надежды на жизнь. Он выдавливает её. Всё теряет смысл. Тело залито горячим, свет меркнет.

…

Ночь. Зима. Тишина. Обледенелые, чёрные ветки деревьев. Я лежу на белом снегу в луже собственной крови. На лицо мне падают снежинки, жизнь, пульсируя по инерции, выходит из тела. Идеальная смерть.

Но меня поднимают, остатками сил я говорю:

— Меня пырнули…

И выключаюсь.

…

Отлично запомнил эту фразу. Странно, я никогда не использовал слова «пырнуть». Никогда. Но вот когда это произошло, я использовал именно это слово.

Каталку завезли в лифт. Поехали. Специальный грузовой больничный лифт. Едешь в нём и ощущаешь движение каждой шестерёнки, что приводят его в действие.

…

Машина. Переднее сиденье. Тело залито горячим. Из моей груди плотной струёй выливается кровь. Изображение расплывчато, и боль — дикая, нестерпимая. Бессвязная речь, туман, незнакомая девушка нежно и мягко успокаивает, ласково гладя меня по голове. Тьма.

…

Что за баба? Откуда взялась? Мы были с девчонками, но отправили их домой, когда всё началось.

Каталку завозят в палату. В палате сидят люди, угрюмо и молча разглядывая свои тапки. Тишина угнетает.

— С чем?

— Ножевые.

— Хуёво…

И снова тишина.

Базару ноль, не лучший расклад.

…

Меня выгружают из машины.

— На кой привезли этот труп? Выкиньте где-нибудь, — слышу я чей-то голос.

Это кто-то спрашивает у тех, кто меня привёз. Надеюсь, этого гандона как раз и выкинут где-то, когда он будет умирать.

…

В палату заходят санитары. И увозят меня обратно в коридоры. Завезли не в ту палату, вернулись и оперативно исправляют свою ошибку. Ну и славненько, а то эти угрюмые уёбки совсем не произвели на меня впечатления.

Снова коридоры, лампы, светло и спокойно.

…

Уже на каталке, но ещё в одежде, адская боль. Хотя какая там адская? Адская будет позже.

На меня наваливается Мазик, тот чел, из-за которого всё и произошло.

— Всё будет заебись. Не умирай, братан, — настраивает он меня на позитивный лад, выдыхая мне в лицо пары перегара. Как дракон, который пульнул струю огня не из, а в себя.

— Мазик, дебил, свали, — с трудом выговариваю я.

В этот самый момент какое-то совершенно демоническое воплощение бюрократической машины начинает грузить меня абсолютно левыми вопросами:

— Имя, фамилия, отчество, место работы, домашний телефон? Как? Что молчишь?

Уродливое порождение далёкой от совершенства системы, сидящее за стойкой регистратуры и задающее бессмысленные вопросы. Вносящее ответы на бессмысленные вопросы в бесполезные карточки, выполняющие лишённые смысла цели.

Как? Ну как ты пропустила свою очередь на раздачу мозгов? Как ты её проебала, чучело?!

— Корова ёбаная, я умираю тут, говно ты!

То есть должно же быть понятно, что я умираю, и последнее, что меня заботит — это номер моего домашнего телефона.

Мазик и Нава, типочки, которые со мной, отвечают на её вопросы, заполняют бланки, пока я тем временем тухну с каждой секундой, как догорающая свеча. Забавная ситуация, верно? Хотя реально в этом нет ничего забавного. Взять бы в тот момент её голову, сунуть ей же в очко и выбросить всё это на мусорку.

Пока бланки заполняются, сраная овца выполняет свои должностные обязанности, за что, кстати, получает зарплату, которой не хватает даже на лечение зубов, я лежу в этой каталке, испытывая охуительную боль и ощущая кровь, вытекающую из моего организма. Такое чувство, как будто сама жизнь, пульсируя, покидает тело.

— Сначала напиваетесь, потом дерётесь. Кто тебе виноват?

Откуда ты такая умная взялась? Такая морально подкованная. Такая разумная и прагматичная. И ок, раз уж ты именно такая, то какого хрена ты сидишь в сраной приёмной, а не читаешь лекции в Принстоне?

— Иди нахуй! Пиздуй, сука, нахуй! — говорю я ей. И, кстати, это нужно было сделать в самом начале. Желательно сопроводив фразу размашистым локтем в центр лица. Но какой там локоть, когда я не могу разогнуться?

Опять Мазик со своим перегаром:

— Братуха, всё нормально, ты сможешь, ты вырулишь.

И так ведь и наваливается. Ну понятно, ноги не держат, бухой же. Дебил, блять.

— Мазик, еблан, съебись нахуй! Ты тупо меня раздавишь сейчас!

А потом у меня перед лицом оказывается бланк и ручка:

— Подпишись.

Думаю, если бы я отказался подписываться, меня бы оставили на улице.

                                               ***

Другая палата. Меня выгрузили с каталки на кровать отвратительного качества. Пружины настолько слабые, что тело проваливается чуть ли не до пола. Думаю, это как-то связано с тем, что главврач ездит на отличном автомобиле, хорошо питается и отправляет своих детей в качественные вузы.

В палате чисто, просторно. Три мужика сидят на своих кроватях. На вид чуть более коммуникабельные, нежели предыдущие.

Когда санитары уходят, один из мужиков начинает рассказывать, как прошлой ночью увидел у себя на груди таракана. И как однажды, когда он лежал в другой больнице, одному мужику таракан залез в ухо.

— И этот таракан так скребётся, как будто ломом кто-то в ухе ковыряет. Это он так говорит, я-то не знаю, мне ни разу не залазил, — говорит этот мужик.

— И что потом?

— Вытащили потом.

Тем временем я наблюдаю в своей памяти последний и самый ужасный пазл из моей прошлой жизни:

                                               ***

Операционная. Я лежу на столе. Голый. Передо мной большая железная лампа с кучей огоньков.

Вокруг меня врачи.

Боль уже часть моего бытия настолько, что я к ней привык. Я окончательно измотан и даже не держусь, я просто жду, когда это всё закончится. Я не просто готов к смерти, а просто понимаю, что скоро умру. И этот факт меня никак не трогает. Наконец-то конец.

Меня привязывают к операционному столу, вставляют в рот плотный тканевый валик. Неожиданно доктор подносит скальпель к моей груди и рассекает её, оставляя ровные срезы моей плоти по обе стороны лезвия. Плевать. Холодный скальпель скользит по моей груди, и мне просто всё равно. Мне больно, ощущения живые, полноценные, зрелище пугающее. Но мне просто всё равно. Безразлично.

Как я узнаю позже, в этот момент моя жизнь висит на волоске. То есть шанс есть. Для меня факт существования шанса ничего не меняет. Что умру, что буду жить — без разницы.

Наркоза нет. Моё сердце на последнем издыхании от повреждений, и наркоз его просто убьёт. Режут на живую.

Маленьким я смотрел фильм «Война и мир». Там одному чуваку отрезали ногу без анестезии. Ему дали в рот деревянную ложку и стали пилить. Я тогда думал, что это, наверное, чертовски больно, и я никогда не хотел бы испытать подобное.

Вуаля! Испытываю. Очень больно, но и не так страшно, как казалось в детстве.

Разрезав мою грудь, хирург вставляет в меня страшную, блестящую металлическую хрень и разжимает рёбра. Вот тут стало реально больно, я завыл, используя последние силы на психологическую борьбу с этой новой, жуткой болью. Я привязан к операционному столу ремнями, в моём рту кляп, а вокруг меня люди, оснащённые тонной страшных инструментов. И у них есть полное право делать со мной что угодно, ведь они борются за мою жизнь. Мне остаётся только терпеть.

Через несколько секунд, когда последние резервы были исчерпаны и рука хирурга коснулась моего сердца, мой пульс превратился в нитку, а я на четыре бесконечных дня погрузился в кому.

                                              ***

Когда ты ничего не знаешь о вечности, тебе кажется, что «вечно» — это бесконечно долго. Ты даже не представляешь, что вечность может уместиться в половине секунды. Потому что вечность — это не единица измерения времени. Это состояние его отсутствия.

Я оказался там, где не существует времени, материи, пространства. Там, где вообще нет ничего конкретного и всё живёт по законам, которые никак не укладываются в земные рамки миропонимания. Точнее, рамки, в которых живёт общество. Ведь мир устроен иначе.

Там, где я оказался, в этом обширном и многослойном «другом мире», отчётливо понимаешь, насколько глупо жить примитивными людскими законами. Насколько это бессмысленно. Потому что жизнь с людьми, на Земле, лишь крошечная часть твоего существования. И тратить её всю, стараясь уместиться в узкие рамки местных законов и устоев, — всё равно что лезть из кожи вон, стараясь угодить каждой гусенице, каждому муравью, когда ты оказываешься в лесу на короткое время. Это абсурдно, потому что, попав обратно, в свою естественную среду, ты не сможешь применить полученный опыт. Потому что твоя естественная среда устроена куда сложнее и многогранней. Так же как среда людей и среда насекомых. Уверяю вас, насекомые беспробудно примитивны. Они не умные, не продвинутые, они простейшие.

Оказавшись в этом новом, казалось бы, бесконечном мире, я во всей полноте осознал, насколько примитивно то, чем мы живём на Земле. Это осознание было таким же очевидным, как наше, земное, понимание примитивности быта кольчатых червей и всех процессов, из которых складывается их жизнь. Подумать только, их жизненный цикл состоит из трёх-четырёх действий!

Но мы, люди, не так уж далеки от червей. По сравнению с той средой, откуда мы родом, естественно. Ведь наш жизненный цикл тоже можно посчитать в количестве действий: еда, питьё, работа, развлечения… Наши стремления можно уложить в конкретные очертания: Мазерати, тёлка с классными сиськами, четырёхкомнатная квартира в центре, путёвка в Австралию или, ещё хуже, в Турцию.

И никаких отклонений!

Мы жутко примитивны. Более того, мы жутко узколобы, пугливы, ущербны. И идём на это сами. Потому что необходимости стремиться к бесполезному хламу нет.

Сразу же, с того момента, как я появился в «другом мире», для меня сразу всё стало понятно. Законы, порядки, устои, почему я здесь, зачем, откуда, как так получилось. Ко мне пришло абсолютное понимание всего мироустройства так, как будто оно всегда было со мной, но забылось на время сна — земной жизни. Теперь я проснулся, нахожусь в реальном мире и понимаю всё до мельчайших деталей. Понимаю смехотворность своих земных устремлений, желаний, страхов. Понимаю причину, по которой именно это, примитивное, смехотворное, существование должно было со мной случиться.

Именно случиться. Жизнь длиною в двадцать два года как случай, эпизод.

Я отлично знаю причину, по которой я вернулся обратно, в «другой мир».

Это понимание не похоже на земное. Это не инсайт, в котором есть твёрдые переменные и который есть только часть какой-то всеобъемлющей информации. Это понимание без конкретных вещей, которые можно обозначить словами. Такими как «убивать плохо» или «закон притяжения». Это ощущение, глубокое, исчерпывающее понимание того, как всё устроено. Это тип информации, формулируемый ощущениями, осознанием. Он не конвертируется в физическую форму. Потому что любая физическая форма — условность. В реальном мире нет ничего физически фиксированного, постоянного. Всё меняется в зависимости от обстоятельств. Нечто есть, и в то же время его нет. Предмет, ситуация, понятие, свойство. Всё условно. В «реальном мире» это естественно, потому что так оно и есть.

Я нахожусь в длинном, грязном сине-зелёном коридоре. Моё тело подвешено в воздухе и притянуто к несуществующему потолку. Я знаю абсолютно всё и в данный момент испытываю до одурения неприятное чувство. Что-то вроде передоза, только более сложное и противное.

Моего тела не существует, и я не обращаю на него совершенно никакого внимания. Однако в то же время оно есть, и нечто непостижимым образом причиняет ему невыносимую боль. Я ощущаю, как что-то неосязаемое перекручивает мои конечности, внутренности. В то время как я вижу себя в целости и сохранности.

Это какая-то крайняя, невозможная степень боли.

Вокруг меня существа серо-сиреневого цвета, очень высокие и мускулистые. У них длинные руки и ноги. Их лица как обычные человеческие, только без глаз, бровей, ртов, просто обтянуты кожей. Они несут меня по коридору, даже не прикасаясь ко мне.

Внезапно я оказываюсь в огромном зале, полном таких существ. Темно, мелькают огни. Существа пьют, развлекаются, употребляют наркотики. Причём это только знание, что они пьют и развлекаются. Потому что никто не подносит ко рту стаканов, у них ведь и ртов нет. Никто не трахается, ведь они бесполы. Это просто ощущение. Кругом молчание, полная тишина и просто гул.

Я вдруг понимаю, что сиреневые существа могут сделать со мной что угодно. Это не то чтобы безжалостность и беззаконие, это данность «реального мира».

Нет никаких законов, моралей, жалости.

Любое желание, действие, помысел — норма. Таков порядок вещей.

Я остро чувствую вину на себе и знаю, что происходящее — расплата. Я уверен, что муки не кончатся никогда.

Вдруг все останавливаются, замирают. Полная тишина на несколько секунд. Даже гула нет.

И они начинают меня рвать. На части. Все, кто там есть. До единого. Они выкручивают мои суставы и вырывают конечности, куски тела, внутренние органы. В то же время всё остаётся на своих местах и кровь не льётся.

Тут-то и началась настоящая боль. Невыносимая, нестерпимая, невообразимая. Настолько страшная, что, если измерять её в граммах и капнуть каплю за Землю, всё живое умрёт на несколько миллионов лет вперёд.

Терпеть её невозможно, потерять сознание невозможно, даже двигаться невозможно. Возможно только одно — мучиться. Находиться внутри процесса, всё чувствовать и наблюдать.

Я смотрю на себя и понимаю, что я точно такой же. У меня нет рта, глаз, сосков. Я голый, высокий, мускулистый, моя кожа серо-сиреневого цвета. Я бесполое, безэмоциональное существо.

Моя форма бытия предполагает полное отсутствие эмоций.

Я всё ощущаю, переживаю, чувствую, но у меня нет эмоций, нет реакции ни на что. Я не ставлю в своём уме оценок происходящему, не испытываю ни злости, ни жадности, ни страха. И не могу испытывать. Это не рационально. Эмоции в моей форме бытия не имеют смысла.

Чувства и ощущения без эмоций. Это нормально. Так живёт «реальный мир», в котором я нахожусь.

Процесс наказания меня продолжается бесконечно. Я испытываю жуткую боль.

Одновременно кристально чётко осознаю иллюзорность человеческих законов. Законов физики, химии, геометрии, политики, уголовного кодекса. Всё это временная метафора, которой нет места в реальной безграничности, во Вселенной. Мир, в котором я жил на Земле, — ненастоящий. Он ненастоящий, надуманный, иллюзорный. Он временный. Потому что не существует границ. Вообще. Между государствами, между полами, между видами живых существ, между дозволенным и недозволенным.

Границ. Не. Существует.

Есть только абсолют. Истина. Безусловная реальность, в которой возможно всё. Даже то, что невозможно.

Я понял бесконечность Вселенной. Звёзды, которые она в себя вбирает, космос, галактики. Я понял её неизмеримость и колоссальную многомерность, делающую её бескрайней.

Я осознал все существующие формы бытия. И причины особенностей этих форм, различий между разными представителями.

Я увидел знание. Исчерпывающее знание обо всём, что только возможно. И наличие этого знания в каждом человеке. Понял бессмысленность исследований космоса, морских глубин. Это настолько глупо, что даже не смешно. Всё есть внутри. Каждый человек совершенен. Совершенен. И в каждом — знание обо всём. Очень глупо искать что-то вовне, когда внутри гораздо больше того, что ты мог бы захотеть найти. Это до отчаяния глупо. Земные науки — лишь крайне упрощённая трактовка реальности. Урезанная до состояния бессмысленности.

Нет прошлого. Нет будущего. Есть только настоящее. И оно вечно.

Сейчас моё настоящее — это адская боль и бесконечное мучение. Ужас — это то, что я сейчас испытываю в полной мере.

Внезапно всё исчезло. Сине-сиреневые, боль, помещение.

Я в бесконечном белом сиянии. На долю секунды.

На этом воспоминания обрываются. Это — последнее.

                                               ***

— Сынок!

Мой отец. Небритый и измождённый. Его красные и опухшие от бессонных ночей глаза начинают влажнеть, он берёт меня за руку и даёт выход слепленным в снежный ком эмоциям.

Отец рыдает, прижавшись лицом к моей руке. Полностью бессильный в этот момент, как оголённый нерв.

Я лежу на кровати, упакованный в бинты, и не могу пошевелиться. Моё похудевшее на треть веса тело покрыто свежими швами. Из меня торчит трубка, уходящая в банку, потому что лёгкие заполнены жидкостью. Недавно я пережил худший кошмар в своей жизни, клиническую смерть и операцию без наркоза. Три наиболее дерьмовых сценария из всех возможных. Смертельный джекпот.

Я — его единственный сын.

Мой отец познал горе.

— Родненький мой, любимый, дорогой. Мой золотой сын. Мальчик мой. Как я тебя люблю. Как я счастлив, что ты жив. Я до последнего в тебя верил. Я знал, что ты выживешь. Молодчина. Кровиночка моя. Я бы себе не простил. Я не смогу жить без тебя. Сынок…

Мой отец четыре бесконечных дня познавал горе.

Моя мама. Моя сестра. Четыре долгих дня они торчали в приёмной реанимации каждую свободную минуту. И надеялись на чудо.

— Ещё не приходил в себя. Ничего не обещаем.

Это они слышали в ответ.

— Заберите в морге.

Это слышали в ответ люди из той же очереди при получении бумажки на получение тела. Не моего, конечно, а своих родственников. Бывших, разумеется.

Парад трагедий, который моя семья наблюдала в течение четырёх дней моей комы.

Разница между «не приходил в себя» и «заберите в морге» колоссальна. Но в любой момент одно могло смениться на другое. Тук, тук, тук, пиииииииииип…….

Как в лотерее.

Что им оставалось? Верить. Только верить. Представить только: вера — единственная возможность. Вера. Не капитал, не связи, не власть и подчинение. И даже не насилие и доминация. Хотя это очень сильные вещи в нашем мире. Голая вера. И, конечно, молитвы.

И вдруг — вот оно! Повезло! Случилось лучшее!

Я, как воплощение чуда, возможности его существования, лежу на убогой больничной койке, по уши забинтованный, не могу двигаться, плохо говорю. Но живой. Я как новорождённый. Могу с трудом дышать, моргать и немного плакать. Я не могу даже толком улыбнуться. Но я есть, я живой.

Я живой.

И в этой крошечной палате, в крошечных Набережных Челнах, на крошечной Земле прямо сейчас происходит счастье, вокруг которого вращается бесконечная Вселенная.

Здесь сейчас бьётся новое сердце, собранное из четырёх людей, рождающих новую, свою вселенную.

Бог есть. И он всё видит. Он знает и любит каждого.

Чуть позже, когда эмоции поутихли, папа, мама и сестрёнка помогают мне, беспомощному, приподняться. Очень осторожно, придерживая со всех сторон, как только что пробившийся сквозь землю росток. Поят меня кефиром. Первой пищей за последние четверо суток.

Позади так много всего. Боль, страдание, неизвестные прежде миры и даже сама истина.

И так много всего впереди. Моя новая жизнь, с новым взглядом на неё, очищенная от грехов, свободная. Я и сам теперь другой. Влюблённый в каждое мгновение человек. Новорождённый.

И вот как я к этому пришёл:

Глава 1. Дорога домой

Где-то на Дальнем Востоке, в десятках километров от никому не известного города Бикина, в глухой тайге, стоит богом забытая девятая пограничная застава. Через двести метров от неё начинается Китай.

Там же, где проходит граница, целыми днями плавают по реке Уссури китайцы на джонках. Денно и нощно эти маленькие и трудолюбивые люди ловят рыбу. А там дальше, в Китае, на берегу, другие маленькие и трудолюбивые китайцы растят рис. Круглый год, с раннего утра до позднего вечера эти мизерные, как муравьи, люди копаются в матушке-природе, добывая из неё еду. Чтобы питать свои крошечные организмы и плодить бессчётное количество подобных же, маленьких и трудолюбивых, которые будут денно и нощно заниматься всё тем же — добыванием пищи из матери-природы.

Лично мне неясна их мотивация. Я считаю всё это бессмыслицей, а тех китайцев, за которыми я наблюдаю, дебилами. Я просто записываю в журнал время нарушения государственной границы, проходящей по фарватеру реки, и звоню на заставу, сообщая ключевую информацию.

Странное дело: китайцы так и лезут на нашу сторону реки. Они реально думают, что, ловя рыбу на нашей стороне, рыбу на своей стороне они оставляют в запасе? Но ведь река не делится, она ведь цельная. Другой «лайфхак»: китайцы копают экскаваторами со дна Уссури ил и присыпают на свой берег. Наращивая таким образом свою территорию.

А однажды, лет тридцать назад, они самовольно заняли остров Даманский. Всё по тем же причинам. И вот это уже была та странность, на которую нам не было насрать. Да и не могло быть. Поэтому лет тридцать назад, когда маленькие и трудолюбивые китайцы перегнули палку, наши пограничники вломили им пизды и пинками отправили обратно в Китай.

Возможно, китайцы считают, что нам много нашей земли. Вдоль границы на китайской стороне — насыщенная жизнь, города, деревни, сёла. На нашей же стороне вдоль границы — тайга. Ни души. Только дикие звери и пограничники. Может быть, китайцы считают, что пустую землю нужно занимать, нужно целыми днями жрать и трахаться, плодя потомство, способное заполнить количеством тел незанятую, пустую территорию.

А я так считаю: сосите хуй со своей философией, дьявольское отродье. Тайга прекрасна. Что бы там ни думали китайцы или кто угодно ещё, тайга при полном отсутствии цивилизации неподражаема. Поднимаешься на вышку, под твоими ногами бесконечные леса, сопки, заросшие деревьями. Пестрит ярчайшими красками, благоухает. Животные, дикие, непуганые, живут своей жизнью, переговариваются на своих языках, свободно ходят где хотят. Непринуждённо и естественно. Вокруг на десятки километров чистое, натуральное спокойствие, гармония. И лишь изредка какой-нибудь отчаянный паренёк переходит границу, ловит от нас пизды и отправляется в тюрьму. И дальше всё движется своим размеренным чередом. Этот дикий, не тронутый никем заповедник — чудо.

Два года я прожил в этом диком заповеднике, в самой матушке-природе.

Лишь изредка это постоянство нарушалось либо новыми духами с их новыми историями о гражданской жизни, либо жирными майорами-полковниками, приезжавшими побухать-порыбачить. Либо школьницами, которых привозили трахать и майоры-полковники, и контрактники. Мелкие, с неоформившимися сиськами, глупые, пьянствующие и не по годам развращённые бляди из ближайшего села.

Иногда наш размеренный ритм нарушался преступниками. Тогда мы подрывались по команде «В ружьё!», ловили их и сдавали ФСБ. Где-то раз в год приезжал наш командир отряда, потрясающе крутой пацан и отличный человек. Он проверял сдачу нормативов, отказывался от бани и на дух не переносил разврат, так что наш начальник ему даже не предлагал. Хотя сам предавался ему со всем возможным рвением.

А однажды со мной произошло нечто потрясающее. Одно из наиболее важных моих открытий в жизни. Открытие красоты. Оно не только наполнило особенным смыслом мою армию, но и навечно обогатило мою жизнь истинной ценностью. Одной из. Но об этом позже.

Так прошли мои два года службы, бок о бок с автоматом и двадцатью такими же солдатами.

И однажды случился самый классный из всех дней в армии. Дембель. В этом коротком, легко читаемом и казалось бы тривиальном слове собран смысл настолько огромный, что он невозможен для передачи тому, кто не был в армии и не пережил этого состояния.

Когда два года подряд каждый день, с утра до вечера ты абсолютное ничто. Когда твои хотелки не имеют совершенно никакого значения. Когда каждый пидарас со звёздочками на погонах имеет полное, законное право напрячь тебя на совершенно левую хуйню. На то, что ты никогда бы не стал делать за деньги по собственной воле. Когда за неподчинение этому напрягу тебя могут осудить.

И когда по истечении срока службы ты снова свободен, волен выбирать всё что угодно и вести себя точно так, как лично ты считаешь нужным.

Тогда ты испытываешь настолько полную, настолько пронизывающую нирвану, что весь мир вокруг тебя меркнет, блекнет, теряет всякий вес.

И вот это произошло со мной. Подайте мне фейерверков, да поярче!

Первое, что я решил сделать, — это потрахаться.

Конечно. Что же ещё? Трахаться!

Два года у меня не было этого, два года я, как сраный евнух, провёл без женского тела. Разумеется, я не трахал тот шлак, который привозили контрактники. Этих пропитых, вульгарных, испорченных детей, у которых только начали расти титьки. Потому что, чтобы трахать шлак, нужно самому быть шлаком, а я пиздат и охуителен. Мне требуется высшее качество.

Я хочу от души, отчаянно затрахать до потери сознания мою лучшую девочку, Альбину, которая живёт в Перми. Я хочу ощущать под своими руками первоклассное тело и видеть искреннее желание отдаваться мне одному без остатка.

Поэтому во время оформления документов я попросил билет не до Набережных Челнов, а до Перми. Учитывая, что Пермь ближе, это выгодная сделка. И всё же я получил отказ. Пришлось ехать до Челябинска, а там автостопом.

В поезде, битком набитом дембелями, был реализован единственный возможный сценарий — адский бухич. Дичайшее, безудержное вливание в себя сумасшедших порций алкоголя, растление малочисленных гражданских девочек, драки с мореманами, потому что слишком охуевшие, и запечатлевание всего этого на плёнку, которая, конечно же, была проёбана в процессе.

Пять дней в таком ритме — и вот я в Челябинске.

«Пока, пацаны. Конечно, пересечёмся на День пограничника, а на самом деле никогда».

И всё. Я больше не военный, я гражданский, наиболее свободный человек в мире. Теперь я могу всё, весь мир у моих ног, каждая дорога открыта, а если её не существует, то можно и протоптать.

И как я распоряжаюсь этим? Покупаю в ночном ларьке бутылку нормального пива и кусок докторской колбасы. Ну что тут скажешь? Фантазия подводит после двух лет вышибания её из головы.

Самое сложное в автостопе — это добраться до нужной трассы через незнакомый город. Не знаешь маршрутов общественного транспорта, впервые видишь эти улицы, а каждый, у кого спрашиваешь дорогу, показывает свою собственную её версию. Поэтому, выйдя на трассу, я преодолел «большую часть дороги», и остальное было делом техники. Не считая того, что в Екатеринбурге пришлось проходить всё то же самое.

Один десантник, один пограничник и один поп, подобравшие на разных участках дороги, доставили меня в нужное место, пополнив мой запас бабла на плюс тысячу.

Оказалось, что дембель обладает привилегиями перед всеми остальными людьми. Дембеля хотят напоить, накормить, дать денег и помочь чем можется. Интересная тенденция, думаю, нужно ею пользоваться, пока есть возможность.

В Перми я переоделся из гражданской одежды, которую не жалко было замарать, в дембельскую. Которая оказалась самым настоящим магнитом для добрых людей с лишними бабками.

Я вышел от своего друга, к которому заходил, и чтобы увидеться, и чтобы переодеться, и чтобы помыться. А вот дальше я практически не ходил, дальше я перемещался от бара к бару по пути к своей глубоко обожаемой самочке. Потому что через каждые сто метров пути от очередного бара я встречал людей, кричащих мне:

— Дембель! Братуха! Красавец! Пошли угощу!

Воистину дембельская форма творит чудеса. Думаю, увиденная на улице дембельская форма, надетая на молодого парня, пробуждает чувство мужской солидарности у тех, кто также служил. И это чертовски приятное чувство. Нечто абсолютно мужское. Какое-то экзистенциональное и абсолютное ощущение мужской природы, самой сути понятия «быть мужчиной».

И даже перед самым её домом, домом моей сладкой, вожделенной девочки, я не стал противиться этому чувству и пошёл в бар с очередным, незнакомым мне бывшим дембелем. Так что у своей малышки я оказался тотально в хлам.

— Я вас очень уважаю, — сказал я её маме, открывшей дверь, — и очень люблю вашу дочь. Пожалуйста, отпустите её со мной на пару дней.

Мама посмотрела на меня довольно позитивно, несмотря на мой драконий перегар. Похоже, что магия дембельской формы сработала и в этом случае. Хотя её мама точно не служила.

— У вас всё будет нормально? — спросила она.

— Да конечно. В лучшем виде. Теперь вообще всё будет нормально, — успокоил я её маму, ловя себя на мысли, что и ей я бы вдул.

А потом появилась моя принцесса. Мой райский цветок, апогей всех моих двухгодичных желаний, упакованный в одежду и готовый к измождающему секс-марафону на несколько дней.

Классный пацан Шуруп, дома у которого и в компании с которым я провёл немало ярких моментов жизни, выделил нам лучшую комнату в своей квартире. С большой кроватью и выходом на балкон. Сам он при этом появлялся дома только поздно вечером, а уходил рано утром. Альбина забила на институт, так что у нас было куча места и целых три дня времени на то, чтобы затрахать друг друга до смерти. Целых три огромных дня на то, чтобы погрузиться в самый райский рай из всех возможных, пропитать друг друга друг другом, выпасть из числа выживающих и прожить вечность в персональной вселенной двух алчно вожделеющих друг друга людей. Разумеется, именно на это и были потрачены эти три дня.

После я позвонил своей подруге Маше, потому что соскучился по ней, и провёл у неё ночь, трахая её прикольную подругу, которая решила зайти к ней в гости. Саму Машу я, разумеется, не трахал, т. к. мы с ней отличные друзья.

Бурная, потрясная неделя, до краёв наполненная жизнью, и я, совершенно счастливый, сажусь в поезд. Теперь уже до Набережных Челнов, до дома. А напротив меня сидит молодой мужчина, и похоже, что он очень хочет крикнуть:

— Дембель! Братуха! Красавец! Пошли угощу!

                                              ***

С виду серенький, ничем не примечательный, совершенно обычный парень лет тридцати. Простой тёмно-серый костюм, несколько потасканный. Рубашка, расстёгнутая на три пуговицы. Основательно стоптанные чёрные туфли. Среднего роста, крепенький, светлые волосы соломенного оттенка, как и пиджак, чуток в беспорядке. Небритость, несколько морщин, тоска во взгляде.

Крепкие руки с заметно выступающими венами. Руки чистые, светлые и сухие. Такая сухая чистота, как у пекаря. Или врача. У них всегда безупречно чистые руки, светлые, сухие и человечески «тёплые».

Явно не заводчанин: они не носят такие костюмы. Они носят китайские футболки с молнией до середины груди и «Примой» в нагрудном кармане. У них грязь под ногтями и в складках кожи. Вросшая в кожу, несмываемая грязь.

На крутого не тянет, едет в плацкарте. Да и мятый слишком.

Самый обычный, нормальный современный молодой мужчина. Который служил в армии, у которого жена, дети и стабильная работа по какой-то конкретной специальности.

И взгляд. Точнее, огонёк за привычным угасанием желания жить. Он видит меня, дембеля, и вспоминает себя, возвращающегося из армии. Когда перед ним были открыты все дороги, весь мир был у его ног, и он мог стать кем угодно, достичь любых вершин.

Он смотрит на меня вот этим «материнским» взглядом, слегка улыбаясь, и спрашивает:

— Дембель?

В эту секунду между его вопросом и моим ответом в моей голове проносится короткий клип, битком набитый алкоголем, наркотиками, азартными играми и обнажёнными женскими телами. Хмель, туман, разврат. Отлично в качестве завтрака.

— Да.

— Где служил?

— Погранвойска, Дальний Восток.

— Как зовут?

— Илья.

— Меня Женя.

Рукопожатие.

— Я сегодня не завтракал толком, пойдём в вагон-ресторан. Угощаю.

8 утра. Вагон-ресторан пуст. Заспанная официантка с помятой рожей, будто всю ночь ворочала мешки с картошкой, а потом спала на них.

— Выбирай что хочешь, не стесняйся, — говорит он мне как родному. Как будто мы не случайно встретившиеся в поезде пацаны. Как будто мы пережили вместе разное. Как будто мы вообще братаны с детства.

И я снова ощущаю неуловимую, неописуемую и потрясающе классную мужскую солидарность, чувство мужского братства, единство всего маскулинного.

Ну, поехали:

— Дайте вот этот салат с оливками, говяжью отбивную, картофельное пюре, зелёный горошек, грибной соус, нарезку из ветчины, овощи, котлеты, рыбное ассорти, хлеб, пару пива. И пусть меню останется.

— А ещё графин холодной водки и две стопки, — подводит итог Женя.

Вот так, с самого утра. Еда, алкоголь, разговоры об армии, бабах, военных конфликтах. Потом трогать за титьки дамочку, которая пришла из купе выпить кофе, посидеть, подумать. Потом вломить пизды чуваку, который вписался за неё и стопудов не служил в армии. А потом снова фигачить и обсуждать армию, баб, военные конфликты. Отличное утро, прекрасный день и лёгкая дорога.

Так кто же такой Женя? Что он за человек?

Женя — нефтяник, нормально зарабатывает, едет из командировки. Живёт в Набережных Челнах, уезжает на три месяца на заработки, потом приезжает и три месяца ни в чём себе не отказывает до следующей командировки.

Дома жена и девятилетний сын, которого он безумно любит, одевает-обувает в самое лучшее, дарит ему тонны игрушек и вообще изрядно на него тратится. У пацана есть всё, о чём мечтают школьники. Счастливый малыш, наверное.

В своё время Женя служил в Чечне (на войне). Потому очень тепло относится к солдатам.

Женя отличный пацан, хороший отец, безгранично добрый человек и был бы отличным мужем, если бы не жена-овца. Которая, пользуясь случаем, посадила к нему на шею всех своих родственников и содержит их на его деньги. Старая пизда тёща, шантажируя фразой «Заберу внука к себе», вымогает у него бабло, тесть её поддерживает. Женя не унывает, живя любовью к сыну. И радуется, что у него вот так вот есть возможность посидеть со мной, свободным человеком, перед которым открыты все дороги, и вспомнить себя, когда он был таким же.

Такой вот человек Женя. Нормальный современный мужчина.

Глава 2. Дом

Осень. Вокзал. Ночь.

Вдоль большого здания, прекрасного своей простотой и ненавязчивостью, на перроне стоят люди. Каждый раскрашен разным прошлым и настоящим. У каждого собственное место в жизни, собственный взгляд, собственные цели. Одни кого-то ждут, другие куда-то уезжают, кто-то с радостью, кто-то с грустью, кому-то вообще всё равно. Каждый из этих людей по-своему воспринимает один и тот же поезд, который вот-вот приедет. И всё же поезд уравнивает абсолютно всех, делает всех одинаковыми. Перед ним все равны. У каждого есть свой вагон, своя полка, свой проводник. И даже стиль поведения в поезде у всех один и тот же — негласно установленные правила поведения во время поездки в поезде.

В процессе, пока едешь в поезде, ты можешь познакомиться со своими временными соседями. Ты можешь узнать о них что-то личное или что-то общее, можешь найти параллели со своим мировоззрением. Ты можешь выпить с кем-то и даже обменяться телефонами. И все же, какими необыкновенными ни оказались бы эти новые собеседники, интересными их делает только твоя цель поездки. Только тот факт, что, пока ты едешь куда-то, они оказались рядом. Потому что ты всегда центр вселенной, а они только попутчики.

И люди на перроне, и проводник, и соседи по купе не играют совершенно никакой роли. Особенно когда твоя цель поездки имеет важное значение. Особенно когда ты возвращаешься домой из армии.

В этот момент ты рок-звезда, самый важный человек в мире, первое лицо. Тебя должны встречать, скандируя твоё имя, восхищаясь тобой и твоим подвигом. Ведь ты потратил целых два года своей прекрасной молодости на то, чтобы защищать этих людей. А многие из них не делали для тебя ничего такого. Ведь многие из них — женщины, а некоторые — трусливые пидарасы, купившие военные билеты и считающие себя особенными, ставящие свои жизненные цели выше твоих. Хотя их цели, как правило, ограничиваются едой, материальным имуществом и продолжением рода, как и у всех.

А ты реально особенный, ты по-настоящему классный. Ты не слушал самок, пугающих дедовщиной, трусливых пидарасов, пугающих потерей времени, и своё эго, тянущее реализовать твою жизненную миссию. Ты пошёл в армию, отслужил как следует и вернулся домой. Ты самый охуенный пацан на планете.

Так встречайте же меня, расталкивая друг друга локтями, несите мне цветы, корзины с едой и упакованных в банты девственниц. Выкладывайте ковровую дорожку к постаменту, читайте пламенные речи и любите меня от всей души, любите изо всех сил, любите так, как я того заслуживаю. Ведь я дембель, мужчина номер один во вселенной!

Испытывая такие эмоции, полный безграничной радости и гордости за себя самого, я стою на выходе из вагона. Высокий, красивый, породистый. На мне новенькая отглаженная форма, начищенные до блеска ботинки с высокими берцами, я сверкаю, как золотой кубок. И…

Через две секунды я спускаюсь с поезда как обычный пассажир.

Я просто ставлю на перрон сначала одну ногу, потом другую.

И на этом всё свершилось.

Потому что всем похуй.

Всем насрать на пережитое мною. Всем насрать даже на тот факт, что я отказался от успешной рок-группы, должности директора филиала музыкального магазина и трёх первоклассных самок, чтобы пойти в армию. Отказался ради выполнения долга, реализации мужской миссии. Сознательно обменял своё прекрасное настоящее на армию. Сознательно. Сам.

Всем насрать, потому что все заняты своими невъебенными делами. Которые ограничиваются, как правило, едой, материальным имуществом и продолжением рода.

— Возьмём такси? — спрашивает меня Евгений, человек, с которым я познакомился в поезде и за чей счёт я всю дорогу провёл в вагоне-ресторане вместо убогого плацкарта, пропахшего носками, бабками, детьми и жареной курицей, спарившейся в фольге, как жирная жопа, упревшая в битком набитой «ГАЗели».

— Сосиски и пиво, Женя. Сосиски и пиво. Ведь я дома, сукааааа, я в Набережных Челнах!!! Твою мааааать!!!!

Я рад вернуться, я счастлив, и даже полное отсутствие всеобщей любви и обожания не мешает мне быть тем, кто я есть, — самым охуенным пацаном на планете.

А на завтрак у меня первоклассные сосиски «Ак Батыр» и пиво. Сочные, горячие, обёрнутые в тесто и посаженные на палочку, эти культовые сосиски, обожаемые каждым, кто живёт в Набережных Челнах. И если Набережные Челны — твой дом, в котором ты не был два года, то первое, чего ты хочешь, — это выйти на вокзале и взять штук двадцать этих маленьких, насаженных на палочку кусочков Родины. И есть их одну за другой, наполнять своё тело домом, вбирать его в себя, попутно макая в стаканчик с кетчупом и запивая пивом. Конечно же, «Челнинским».

Когда в Челнах только появились эти сосиски, по телику началась реклама:

Стоит ларёк «Ак Батыр». К нему подходит мерзкий жирный тип с пустыми глазами и изъеденным оспой лицом. Заказывает пару сосисок. Отходит к столику и ест их, макая в пластиковый стаканчик с кетчупом. Потом ещё заказывает штук пять. И уже не ест, а жрёт, жадно, с остервенением поглощая их одну за другой. Прямо набрасывается на них с безумным взглядом, пытаясь утолить какой-то неутолимый голод. И вглатывает. Вбрасывает их в себя, как в топку. Ещё заказывает. И ещё. И так до тех пор, пока сосиски не заканчиваются. Продавщица с удивлённым лицом разводит руками, играет идиотская музыка, и тип, расстроенный до глубины души, махает рукой. И выражение лица у него такое, как будто прямо сейчас он заорёт со всей дури: «ЗА ЧТООООООО????!?!!»

Когда я впервые увидел эту рекламу, то совершенно не хотел даже пробовать эти сосиски. Мерзкий тип, наверное, самый мерзкий из всех существующих. И как они нашли такого? Где они откопали настолько уёбищного, противного, гадкого типа? Идиотская музыка, дешёвая съёмка. И весь город, как сорвавшийся с цепи, ест эти сосиски. Каждый ларёк постоянно облеплен людьми, каждые выходные не выходные, если не съел хотя бы одну сосиску «Ак Батыр». Все без исключения: богатые, бедные, средний класс, барыги и художники, водилы и директора. Все едят эти сосиски. Поэтому, естественно, мне не хотелось даже стоять рядом с их ларьком.

Но однажды, когда я был сильно пьян и сильно голоден…

С тех пор я и стал частью бесконечной армии поклонников «Ак Батыр». Оказалось, что сосиски чудо как хороши. Настолько классные, настолько продуманные, что полностью оправдывают свою культовость. Полностью заслуживают славу отличительной черты города. Как в Туле пряник, так в Набережных Челнах сосиски «Ак Батыр». И только «Ак Батыр». Потому что любые другие сосиски — собачье дерьмо.

И как же это здорово, что на вокзале есть круглосуточный ларёк «Ак Батыр». Что в нём всегда есть бодрствующая и улыбчивая продавщица, что всегда есть сосиски, тесто, чтобы в него макнуть, и горячее масло, чтобы в нём пожарить. И вуаля! Лучшее, что могут дать Набережные Челны на пластиковой тарелке в количестве десяти штук. А к этому два стаканчика кетчупа и полтора литра «Челнинского».

И всё это моё, щедрый пацан Женя башляет, я никуда не спешу, я прекрасен и охуителен, передо мной открыт весь мир. Отличное утро!

Последний мой завтрак в армии был точно таким же, как и все предыдущие: свежий хлеб и компот. Потому что перловку на воде без соли мои командиры могут ложечку за ложечкой запихнуть себе в очко. И туда же тушёнку. Хоть она и была лучшим из продуктов на заставе, а повар Дима подгонял мне её как лучшему другу, это была не тушёнка, а хлам. Невозможно назвать иначе коровьи хвосты, гениталии, уши и губы, перемолотые в сплошную массу, потушенные и закатанные в банку. Поэтому если на заставе не было мяса убитого на охоте животного или пойманной на рыбалке рыбы, то на завтрак я употреблял исключительно хлеб и компот. Причём компот до разведения его водой. Потому что после это была вода, а не компот. И так в течение двух лет.

Так что теперь, поглощая на завтрак превосходные сосиски и запивая их великолепным пивом, я каждой клеточкой своего тела ощущаю кромешное счастье.

Кромешное.

Счастье.

А Евгений просто стоит рядом и смотрит на меня с улыбкой. Похоже, что и он счастлив. Но по-своему: Делая одному дембелю классную дорогу домой. Наверное, когда он ехал из армии домой, то никто не сделал ничего такого для него, а он очень хотел. Или наоборот, ему сделали, поэтому делает и он. Какой бы ни была причина, здорово, что в дороге мне попался Женёк.

                                              ***

Вокзал. Сосиски. Пиво. Такси. Мой родной двор.

— Это мой доооооооом! — кричу я изо всех сил. Настолько громко, насколько могу.

В этом районе, этом доме, этом дворе прошли пятнадцать лет моей жизни. Я учился в этой школе, я плавал в этом бассейне, я отковыривал от этого здания эти маленькие облицовочные плиточки, чтобы играть ими с пацанами, которые жили в этом самом дворе. Здесь я получал свои первые пиздюли, здесь впервые целовался, здесь я лазил на крышу. Отсюда я уезжал учиться в Пермь и отсюда же в армию.

И похуй.

Вообще никаких эмоций я не испытываю к этому месту.

Мне насрать и на этот двор, и на дом, и на школу со всеми её учителями, кроме некоторых. И на бассейн. Мне решительно плевать на каждый квадратный сантиметр этого района и каждый кубический сантиметр его воздуха.

Так почему же я кричу, что это мой дом? Тем более в шесть утра. Почему я просто не зайду в подъезд, не тревожа мирный сон соседей?

Мама.

Я хочу, чтобы моя мама знала, как сильно я рад снова оказаться здесь, где живёт моя семья. Хочу эмоционально передать, насколько меня переполняют чувства, чтобы по интонации она всё поняла. Ну и, конечно, обрадовалась, что я вернулся, живой и невредимый.

Мы с Женей поднимаемся на лифте на четвёртый этаж, и, конечно же, мама не спит. Папа дрыхнет, а мама нет. Более того, стол ломится от еды и алкоголя. Потому что мама знает, как давно я нормально не ел, как заебался в армии. Она, может, ещё не ложилась со вчерашнего дня, зная, что я приеду. Она готовила, убирала, накрывала на стол.

Моя единственная любимая женщина.

Та самая, которая всегда будет рядом, которая будет любить меня таким, какой я есть, гордиться каждым моим позитивным поступком и оправдывать каждый негативный. Женщина, чьё сердце бьётся в унисон с моим, чья ДНК молекула в молекулу совпадает с моей. Которая девять месяцев носила меня в себе, испытывая дискомфорт, чей организм питал меня, жертвуя собственным благополучием. Моя мама, которая мыла мою задницу, когда я обсирался, просыпалась, когда я плакал ночью, пела колыбельные, успокаивала, когда я боялся ведьмы под кроватью, лечила мои ссадины, когда я учился кататься на велосипеде. Которая выслушивала чудовищный бред от моих ёбнутых учителей и всё равно оставалась на моей стороне, даже если я был не прав. Она единственная радовалась моим скромным школьным наградам по борьбе, слала переводы в Пермь и посылки в армию. Она единственная писала мне каждую неделю, пока я служил. Длинные письма, наполненные нежностью, поддержкой, верой в меня. Она та самая, которая прямо сейчас не спит и ещё не ложилась спать, потому что сегодня я вернулся из армии.

Моя мама, единственная любимая мною женщина и единственная, способная любить меня так, как никто в мире.

Именно поэтому я и кричал во дворе, вкладывая в слово «дом» мою любовь к маме, зная, что она не спит, а очень ждёт меня.

Я стою в дверях, мама изо всех сил сжимает меня в объятиях, как будто я совсем маленький, как будто ребёнок. Из её глаз струями льются слёзы. И я плачу. Она целует моё лицо, мои руки. Часто, много, поспешно. Такое счастье, что голова кружится, а сердце стучит, как бешеный мотор. И такое ощущение, что вот-вот произойдёт что-то потрясающее, а оно и так прямо сейчас происходит.

Папа проснулся, сестрёнка. И вот мы уже вчетвером стоим, обнимаемся.

Бедный Женя стоит один необнятый и не знает, что ему сказать.

— Это Женя, — говорю я.

— Здравствуйте, Евгений, проходите, пожалуйста, садитесь за стол, — предлагает мама.

Женя отнекивается, а мама настойчиво заводит его в квартиру.

Вскоре, немного посидев, Женя, как приличный человек, уходит. И мы все вместе делимся друг с другом своими эмоциями, рассказываем истории и восполняем пробелы участия в жизни друг друга.

Глава 3. Друзья

Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Потолок белый.

В комнате приятно прохладно от открытой форточки.

Я проснулся минут пять назад, на мне нет одежды, я лежу под одеялом и смотрю в потолок.

Мне не нужно на работу, на учёбу, я никому ничего не должен. На что я потрачу этот день, то и будет. Меня радует мысль, что я могу разбазарить сегодняшний день на удовольствия. На что-то, что не принесёт мне ничего, кроме сиюминутного кайфа. Меня совершенно не волнует необходимость создавать вклад в будущее.

Когда ты взрослый и ответственный, ты испытываешь чувство вины, когда не тратишь какой-то отрезок своей жизни на что-то, касающееся будущего. Обычно это работа, как вклад в своё благосостояние. Или учёба, как вклад в своё развитие в профессии. Да, термин «умственное развитие» я сознательно не использую. Потому что развитие ума — это развитие способности мыслить, анализировать обстоятельства и принимать наиболее разумное решение. А учёба — это когда ты, как ёбаный раб, учишься выполнять работу, которая тебе нахуй не нужна. Например, бортировать шины. Или рангом повыше — ловить пики ростов и падений нефтяных фьючерсов. Или ещё рангом повыше — диагностировать болезни. На земле не найдётся никого, кто, положа руку на сердце, сказал бы: «То, что я вырезаю аппендициты, делает меня счастливее». И всё же, чтобы выжить, всем нам требуется сегодня сосать хуй, чтобы в будущем заменить хуй леденцом. Или пряником. Всем приходится сегодня жертвовать своим удовольствием, пиздуя на работу, чтобы потом…

В реальности — чтобы потом так же сосать хуй. Идея того, что станет лучше, мифична. Всё будет точно так же. Та же работа, те же лишения, то же отсутствие удовольствий и полноценной личной жизни. Т. к. личная жизнь с 20:00 до 22:00 с понедельника по пятницу и по четыре часа в выходные — это не личная жизнь.

Почему в выходные по четыре часа? Ведь не надо идти на работу? Но ведь никто не отменял выполнения социальных функций. Это тоже работа. И учёба. Учение быть рабом. Ёбаным куском тлеющей биомассы, которая не испытывает ничего, но, возбуждённая мифической надеждой на лучшее, медленно тянет лямку.

Так, блять! Какие ваши доказательства? Что это за хуйню ты порешь, парень? Мы все живём полноценной жизнью!

Из нескольких миллиардов живших на земле людей лишь нескольких нельзя никем заменить. Это именно те, кто жил жизнью полной ценности. Собственно, вот и доказательство. Любого токаря Федю можно заменить токарем Васей. А Теслу ты уже никем не заменишь. Ценность. Полная.

Ну, зачем же равняться на таких людей? Это же уже дар, это гениальность.

Да, конечно, давайте равняться на соседа, который по пятницам хуярит водяру и орёт в караоке. А уж если равняться на бомжей, так это вообще не жизнь, а подвиг у любого продавца мороженого. В школе никто не предлагает равняться на двоечника, так с какого хуя в жизни нужно равняться на неудачников?

Ну хорошо, да, мы все облажались. Но ведь для близких мы важны. Для них мы незаменимы.

Что верно, то верно. Мою маму никто не заменит, она уникальна. Но это моя личная привязанность, а речь идёт о полноценности жизни, чего-то, касающегося всех людей. А не о моих частных делах.

И в данный момент вся эта ботва мне ровно безразлична.

Я лежу на кровати, смотрю в потолок и ощущаю свою жизнь, полную ценности. Каждая секунда моей жизни имеет наиболее важный смысл из всех возможных. Именно сейчас, когда я полностью свободен, когда я могу сделать всё что угодно. В любом количестве.

Звонит телефон.

Думаю, я потрачу своё сегодня на удовольствия. Делу время, потехе час — это для рабов. Свободный человек наслаждается тогда, когда хочет, и столько, сколько хочет. Собственно, свободным свободного человека и делает та внутренняя свобода, благодаря которой ты волен поступать, как угодно тебе.

Ветер задувает через форточку. Дворники метут двор позже обычного. Люди спят, отсыпаясь перед понедельником. Я лежу на кровати, проснувшись несколько минут назад, и наслаждаюсь тем, что живу здесь и сейчас.

Мой отец поднимает трубку:

— Кристина! Привет! Как ты? Как у тебя дела?

Мой папа крайне позитивно относится к моей подруге Кристине. Она, конечно, того стоит, но позитивное папино отношение к ней — это что-то особенное.

— Да, приехал. Этой ночью. Дома. Спит.

Это Кристина. Моя давняя знакомая. Вообще-то для кого-то это не давнее знакомство. Два с половиной года. Но у меня каждый год за десять по насыщенности, так что она моя очень давняя знакомая. Прям реликтово.

Когда-то я пришёл работать в «Оскар», музыкальный магазин, и познакомился с ней. Нет, я её не трахал. Потом она писала мне в армию каждую неделю и присылала кассеты с бодрой музыкой. Во время той переписки мы и стали друзьями.

К разговору о привязанностях и ценностях: её никто не заменит. Но это касается только меня. И больше никого.

Батёк любезничает с Кристиной по телефону, несёт какую-то свою хуйню. Он вообще любитель любезничать с моими девочками.

Помню, когда мне было пятнадцать, у меня была одна классная чикса. Она была старше меня на пять лет, у неё были крутые бёдра, классные титьки и высокий рост. Ах да, ещё и красивое лицо, живой характер, отличное чувство юмора и аристократическая тактичность. Не та тактичность, когда не кладут локти на стол и всячески выёбываются, всеми силами обозначая себя высшим существом. Я называю это «наиболее дрессированная лошадь из стада». У той девчонки была натурально аристократическая тактичность. Которая рождается из широкого кругозора, осознанной любви к жизни и, как следствие, сознательно позитивного отношения ко всему сущему. Её нельзя было не любить.

Так вот, однажды она пришла ко мне, а батёк затянул её на кухню и давай что-то втирать. Вот всякую хуйню. Мне было пятнадцать, я требовал максимум внимания к себе, поэтому закрылся в своей комнате. А этому старому пердуну похуй — сидит и чешет, сидит и чешет. Как будто она пришла к нему. Тут, блять, каждая секунда на счету, лето закончится, и она уедет в Казань, а я не могу побыть с этой девушкой. И почему? Потому что в моём батьке проснулся жеребец! Охуительная, блять, история.

Разумеется, с Кристиной всё иначе. Во-первых, мне больше не пятнадцать и мой мозг работает иначе. Во-вторых, Кристина никуда не уедет и мы не трахаемся. Ну и, в-третьих, я в любой момент могу подойти и забрать трубку.

Батьку тоже нужно счастье в жизни, пусть порадуется?

А с чего вдруг его счастье связано с моими девочками? Кто мешал ему строить жизнь так, чтобы каждое мгновение имело смысл и приносило радость? Я же не из космоса достаю таких знакомых. Прекрасные люди — вот они, вокруг, их полно. Достаточно самому быть таким, с какими хочешь общаться. Или общаться с такими, какой есть ты.

Ну всё, хватит валяться. Город, полный удовольствий, ждёт меня, человека, которому они нужны.

Я встаю с кровати и подхожу к телефону.

— Илюха проснулся. — На лице у папы улыбка от затылка до затылка. — На. Кристина звонит.

Папа всегда говорит очевидные вещи, когда его разум затуманен его счастьем.

— Илююююха! Привееет!

Она рада меня слышать, она всегда на позитиве, она хрупкая и уязвимая, а я тот, от которого она точно не ждёт ничего плохого, поэтому раскрывается полностью. Я сокучился по ней.

— Привет. Я соскучился. Ты работаешь сегодня?

— Да. До шести.

Ну всё, теперь я не хочу ничего, кроме как быстро одеться и пойти к ней.

— Я скоро буду. Только зайду к Цурику на пару минут.

— Давай, приходи скорей!

Ну вот теперь и у меня улыбка от затылка до затылка.

Кладу трубку и иду к Цурику, чтобы накусаться с утра и сходить с ним купить цветов. Ну и потому что сейчас утро и до шести далеко, так что мы зайдём к ней, а потом до шести будем хуярить и где-то ошиваться.

                                               ***

После работы Кристина собралась отмечать день рождения с коллегами на работе, в «Оскаре». Когда-то я тоже там работал. До армии. Там же и познакомился с Кристиной. Точнее, обрёл потрясающе ценного друга — Кристину. Насчёт остальных людей ничего такого сказать не могу, потому что все остальные были совершенно обычными. Такими, с которыми ты вежлив, когда рядом, и которых напрочь забываешь, стоит тебе неделю их не видеть. Обычные, нормальные люди.

Так что шёл я туда исключительно к Кристине. И, желая произвести на неё впечатление, решил вести себя, как брутальный пацан из армии. Надел форму, аккуратненько всё поправил, взял цветы. Хотя и знал, что мне достаточно просто прийти. И более того, мы просто друзья. Между нами нет ничего, кроме качественной дружбы, и ничего не будет по ряду причин, и главная из которых: хорошая девушка-друг гораздо ценнее просто ебли. Несмотря на это, сидит же эта мужская природа: идёшь к девушке и включаешь мужика. И чем дольше не видел девушку, тем больше нужно мужика.

Да и не только это. Также и желание показать ей, что я молодец, что служил. Чтобы она понимала, что я отличный парень. Это просто ин-стин-ктив-но.

За полчаса до закрытия я зашёл в «Оскар», изо всех сил стараясь соответствовать образу служивого, сдержанного мужчины. Всю дорогу до места я репетировал фразы, мимику, жесты. И всю дорогу это были сдержанные, уверенные движения, находящиеся под полным моим контролем.

Но, как только я увидел Кристину, вся тренировка пошла прахом. Я не смог оставаться сдержанным, серьёзным, брутальным. А стал собой — открытым и добрым пацаном. Я обнял её, прижал к себе и приподнял над землёй. Ну, точнее, над кафельным полом магазина. И начал целовать в щёки по-братски и рассказывать, как я по ней соскучился. А она правильно согнула ножки и выглядела на мне как принцесса.

Какое-то время мы провели в этом состоянии на радость персоналу магазина, который ещё не видел своего директора в такой ситуации. Кристина к этому времени стала директором.

После приветствия, дарения цветов, поздравлений я говорю:

— Помнишь, я обещал вернуться из армии в морской форме?

— Да, — говорит Кристина, — но это же не морская форма. Морская вроде чёрная, с лентами.

— Всё верно. Не морская. Дело в том, что командование запретило мне носить чужую форму. И, так как я служил в пограничных войсках, приходится носить пограничную форму. Ничего так, пойдёт такая?

— Конееечно, — протянула Кристина. — Ты выглядишь очень мужественно. И, наверное, ты в любой форме выглядел бы так же.

Пока мы болтали о разном в сторонке, рассказывали друг другу всякое, другие работники «Оскара» накрыли стол в подсобном помещении. Запахло водкой.

Оливье, ебучий салат с кукурузой, нарезки, овощи, пельмени. Короче, полный комплект под пьянство, еблю и драки. Не думаю, что здесь эта схема будет реализована, всё-таки люди мирные, степенные, но начало правильное. Может, получится весело провести время, нажравшись до беспамятства.

За небольшой стол в маленьком помещении уместилось двенадцать тел, включая меня и Кристину. Места было не очень, но я всё же поставил ноги пошире, чтобы не уронить на форму салат или ещё что. За столом разговоры, люди едят, и что-то какая-то прямо хуйня: никто не пьёт. Я решил, что нужно направлять ситуацию в нужное русло, разлил всем и говорю:

— Кристина, поздравляю с днём рождения, желаю счастья в личной жизни.

Выпил и давай снова разливать. Потому что ну их нахуй эти условности. Ну да, эти люди видят меня впервые, кроме Кристины и Паши. Ну и что? Пара кругов — и притрётся. А кому не притрётся, тот пусть валит нахуй, сраный пидор.

Что же до тоста, то да, я не умею произносить такие вот речи, поздравлять с днями рождения и прочее. У меня всегда одна и та же поздравительная фраза. Не скажу какая.

Первый круг закусывается обильно и чинно, второй уже попроще, третий, четвёртый, пельмени берутся руками. Всё идёт заебись.

Приличные девочки громко смеются. Рассказывают, притворно стесняясь, неприличные истории. Приличные мальчики проводят недвусмысленные аналогии. Шуточки ниже пояса, водка, закуска. Девочкам нравится, и вроде всё идёт как надо.

Но что-то какая-то хуйня происходит.

Вдруг я замечаю ложку дёгтя в этом начинающемся мёде.

О чём говорят эти люди? Что это за темы, что за интересы? Почему они обсуждают что-то настолько несущественное, что и в голову не придёт? Это какие-то настолько пустые разговоры, что лучше занять рот выпивкой, чем разговаривать их. Вся эта болтовня не имеет ни малейшего смысла, но они так активно ведут беседы… Что-то вообще не то. Я выпадаю из этого круга.

И хотя Паша поддерживает со мной разговор на армейские темы, т. к. сам служил и т. к. вообще нормальный пацан, всё же я замечаю, что ему куда прикольней обсуждать всю эту гражданскую хуйню.

Кристина видит мой конфуз и спрашивает про армию. Вот она подруга. Вот настоящий товарищ. Не думаю, что её прёт базарить со мной о заставских вещах. Я вижу, что ей ближе весь вот этот мир. Но я рассказываю. И постепенно все начинают слушать.

Как сраного лектора.

Как будто приехал в школу прапор и втирает свою армейскую хуйню.

Они же ничего не понимают. Они смотрят на мою форму, на то, как для меня это важно, и изображают внимательность. Но им насрать. Зачем они меня слушают? Почему они все заткнулись? Почему чувак рядом, Тимур, спрашивает:

— Что вам дала армия? Какие эмоции испытываете по возвращении? Сложно было служить?

Пиздец тип. Он из другого мира, осторожничает. И даже не представляет, что в армии служат такие же простые пацаны. Для него мой мир — тайна, которая живёт по своим понятиям, со своими ценностями.

Так и есть.

В армии всё иначе. Там ты загнан в ограниченное пространство, набитое разной степени зрелости мужчинами. В основном недоспелыми, проходящими становление там, в армии. И эти пацаны переживают очень важные вещи. Не только для них, для любого нормального пацана важные вещи. Там вот этот пустой трёп совершенно ни к чему. Там каждый день ты учишься жить. Там каждая шутка полна смысла, и от твоей реакции зависит то, как к тебе будут относиться. Каждое твоё действие записывается в тебя, как в досье, к которому каждый имеет доступ. И от того, что именно записано в твоё досье, зависит, как тебя будут судить. Там ты начинаешь видеть всё иначе, оцениваешь иначе.

Но, несмотря на важность этого опыта, он не имеет веса в этой среде, у этих людей, которые знают об армии по рассказам. Моим, ещё чьим-то. Здесь весь полученный мною пласт знаний расценивается как бесполезный.

Так какого же хрена вы уставились на меня, ребята? Почему вы такие «приникшие», внемлющие?

Потому что я дикое животное, привезённое с сафари. И вы не знаете, как я отреагирую на вас. Вам кажется, что, если сделать неосторожное движение, я поведу себя неадекватно. Но я даже не давал повода так думать. Да, я не треплюсь обо всей этой пустотелой хуйне, но разве нужно из-за этого смотреть на меня так внимательно, заткнувшись и создавая видимость впитывания?

Я говорю Тимуру:

— Отец, давай проще будь. Тебе ли не похуй, какие там эмоции? Давай не парься, лучше вмажем ещё по одной.

Бля, да я же нормальный чел. Я не какой-то отмороженный еблан. Я просто не втыкаю в ваши темы, вот и всё.

Ну что тут ещё поделаешь? Бухать. Конечно, бухать. Разговор я поддержать не могу, чувствовать себя не в своей тарелке меня не прёт. Так что давайте, пацанчики и девчонки, побухаем. А разговоры — пустое.

У меня порог опьянения высокий с детства, поэтому я сижу и просто накачиваюсь алкоголем. Хотя не поэтому. А потому что чувствую себя не в своей тарелке. И всё-таки это дерьмо давит.

Вроде всё понятно, вроде привычно. Но всё как-то не так. Не понимаю, о чём они разговаривают, как находят общий язык. Не вижу смысла в этих темах. Выпить, закусить, повторить.

Илюх, что нужно сделать?

Правильно:

Выпить.

Закусить.

Повторить.

Кто-то предложил поставить музыку:

— Сидим в музыкальном магазине и без музыки.

Я говорю:

— «Ленинград». Давайте «Ленинград». Лучшая группа. Прямо вот лучшая! Зэ бэст!

Ну вот и славненько. Люди пьяные, «Ленинград» играет. И я почти в норме. Не хватает только бабы.

Тут я поворачиваю голову налево. И что я вижу?

То, что надо: пьяная, весёлая, молодая. Сиськи, ляжки, улыбается. Подходящий формат. Я смотрю на неё пристально, она не отводит взгляда. Тогда я обнимаю её и говорю:

— Моя женщина.

А она говорит:

— Я замужем.

Но так робко, покорно. Или мне кажется? Кажется, не кажется:

— Какая разница?

— Есть немного.

— Мне насрать.

Я смотрю ей в глаза, она мне. Улыбается.

— Боооже, — тянет она, отводит взгляд и смеётся.

Нормальный ход. Держу паузу.

— Хорошо, сегодня я буду твоей женщиной, — говорит она как бы в шутку, оглядываясь и ища поддержки коллег.

Хуйня-война, детка, забей, они задроты.

Неужели и я таким стану? Неееет, нихуя! Секундное помутнение. Едем дальше.

В переводе с женского на мужской её слова значат примерно: «Мы можем сегодня потрахаться».

Причём она реально замужем. Но, похоже, ей насрать на это. Потому что её муж ограниченный еблан, какой-нибудь игрок из тех, что сидят сутками в игровых автоматах, выстраивают игровые схемы, обсуждают их, напустив умного вида, с такими же. Хотя на самом деле это просто зависимость от игровых автоматов, и нет в ней ничего особенного. Иллюзия быстрого куша, лохотрон. Может, он даже бьёт её иногда, потому что он сраный лузер. Но она держится за семью, потому что «ребёнку нужен отец». И это на самом деле тоже отговорка, потому что ей не хочется стыдиться развода, материнства-одиночества. Может, на неё давят родители.

Не важно.

Её семья и её душевная боль вообще не важна, потому что сейчас она готова к тому, чтобы я ей вдул. И это единственный факт, который меня волнует. Меня волнует возможность вдуть, особенно потому, что она нормальная и современная, а я выпавший из гражданской жизни чувак. Я в прострации, а ничто так хорошо не убеждает тебя в твоей нужности, как сиська свежей тёлки, лежащая под твоей рукой. Ей это нравится, а значит, я интересен не только себе.

Замечу, эта сиська лежит только в моей руке, никакой другой руки на ней нет.

Эта чикса тянет меня танцевать. Чудесная идея и важная часть ритуала брачных игр — демонстрация физических возможностей твоего тела с одной стороны и потенции ваших отношений с другой.

Эта чикса… Нет, я не знаю её имени. Она уже произносила его, кто-то за столом обращался к ней по имени, но я так занят собой, что её имя прошло сквозь меня, как пуля сквозь тонкий шёлк.

Она радуется. Да, детка, сегодня у тебя будет новый член. Для взрослой девочки это как новая Барби для маленькой. Для неё это не плоть, не часть тела другого человека, а фетиш, сувенир, может, даже кубок, приз за первое место в конкурсе самок. Ведь он достаётся ей одной, а не на пару с подругой. И не за деньги. Она его заслужила, и она его получит.

Она виснет на мне всей тушей. Она пьяна. Я также в хлам и совершенно не могу её удержать. Кажется, в этот момент мне не даётся роль брутального пацана, потому что я не могу удержать тело бабы, которой планирую вдуть. О, чёрт, она ещё и вертится. Эй, не нужно так рьяно, моё расположение уже получено, я тебе вдую, не переживай. Тише, тише, тииишееее.

И тут она делает совсем дерзкое движение, летит в сторону спиной вперёд, надеясь на меня, благополучно выпадает из пьяных моих рук и со всей дури бьётся башкой об острый угол витрины.

Блять!

Вот в натуре: Блять. Не вовремя. Не в тему. Блять!

Из её головы капает кровь. Он проводит рукой по затылку, смотрит на меня в упор и показывает кровь. Да, моё эго не в лучшем месте. Я не удержал её в руках, и она разбила себе голову. Она смотрит на меня, показывает кровь. К ней подбегают остальные.

Зачем? Ну зачем ты дёргалась? На хрена ты, бухая, выдавала все эти нелепые выкрутасы? Как же неловко. Брутальный, блять, армейский пацан, мачо, блять, у которого из рук выпадает баба. Нужно срочно съёбывать, я не могу смотреть им в глаза. Мне стыдно. Нахуй, нахуй отсюда.

Я выхожу на улицу. В магазине стихла музыка и включился свет, они обсуждают разбитую голову, а я быстрыми шагами удаляюсь от своего позора.

На безопасном для моего самолюбия расстоянии от магазина я слышу:

— Молодой человек…

                                               ***

Ночь, тьма, фонари, на улице пусто. Поворачиваю голову, стоит приятная молодая девушка. Рядом с ней — подруга. Молодые, сочные чиксы.

— У вас зажигалки не найдётся?

Даю зажигалку. Рядом с ними, держась за стакан, стоит какой-то задрот. Какого хрена задрот стоит с чёткими девчонками ночью на безлюдной улице?

— Спасибо. А как тебя зовут?

— Илья.

— А меня Эльвира, а это Аня.

Тёлки явно кокетничают. Похоже, что течь вызвана формой. Стопудов форма привлекает чикс. Ведь это доказательство мужской состоятельности. И если тёлка говорит, что на неё не действует армейская форма, она пиздит. На каждую нормальную самку в мире армейская форма действует возбуждающе, так же, как на любого нормального самца действует женское нижнее бельё.

Ну вот и славно. Форма меня уже напоила и накормила, теперь может обеспечить ещё и женским обществом.

— Сергей, — протягивает руку парень, стоящий с девочками.

Пиздец еблан. И стоит, смотрит на меня с надеждой. Нет, чувак, не пожму я тебе руку. Иди лучше пососи где-нибудь у кого-нибудь, или что ты там делаешь, чтобы найти друзей? Сэр гей, блять.

— Ты дембель, да? — спрашивает Аня.

— Ну да. Откуда ты знаешь это слово?

— Ну-у-у…

Она так загадочно отводит взгляд в сторону и вниз, улыбаясь при этом, что чувствую, знакома она с этим словом через дембельскую ширинку. Бабы определённо слабы на передок перед формой.

— Давай за тебя выпьем.

— Давай.

Аня протягивает мне стакан. Чёрт, какая же хорошенькая!

Я беру стакан, отпиваю половину. Это пиво.

— Ты где служил?

— На Дальнем Востоке, детка, — отвечаю я и беру в руку её задницу движением, которое мне очень нравится. Глядя прямо в глаза, проводишь рукой по пояснице, суёшь её под трусы в продолжение и, проведя по трещине, сжимаешь ягодицу. Классное движение, и девчонкам нравится. Два года его не использовал. Чёрт!

— Оу, какой ты наглый… — говорит Аня.

Она довольна, Сергей напрягся. Нужно прогнать этого уёбка и зависнуть где-нибудь с дамочками.

— Просто ты мне нравишься, — говорю я Ане. Потом перевожу взгляд на Эльвиру: — И ты. Вы классные, девчонки.

У чикс чешется. Определённо. От них исходит такой запах, какой бывает, когда девчонки выпьют, потомятся немного и видят перспективу потрахаться. Похоже, они тут уже с час тусуются, обрывая этикетки с пивных бутылок.

Только бы удержаться на ногах и говорить посвязней, а то пиздец уже штормит. Хотя девочки и сами под градусом. Так что всё норм.

Сергей хочет что-то сказать, но я смотрю на девочек, а девочки на меня.

— Ты нам тоже нравишься, — говорит Аня и обнимает меня.

Эльвира смотрит на неё, обнимая меня с другой стороны.

— Подруга… — Она запускает руку мне под китель. — Ты такой красивый и мужественный, с тобой нам ничего не страшно.

Тюююю, бедные вы мои девочки, никто-то вас не трахает. Серёжа, пидорок, блять, по ходу, вообще тормоз.

Я сжимаю попку Ани, просовываю палец ей в промежность и добираюсь до наиболее интересного места. Она делает удивлённое лицо:

— Да ты вообще нахал!

Она манерно разыгрывает невинность, подняв брови и делая удивлённое лицо.

Да я пиздец просто, да.

— Ой, прости, — говорю, — а я и не заметил. Могу убрать.

— Да нет уж, оставь, — говорит она таким намеренно хозяйским и одновременно игривым тоном.

Бляяяди. Люблю блядей.

Эля щиплет меня за сосок.

— Илюша, а ты проводишь нас домой? — спрашивает она. — А то родителей нет и не будет целую неделю, а нам страшно вдвоём.

— А сколько вам лет, девочки?

— Девятнадцать, и Ане тоже. Уже можно, — недвусмысленно заявляет Эля. Эля — это сокращённое от татарского имени Эльвира.

Сергей кряхтит, изображая наличие себя, обделённого вниманием.

— Что такое, Серёжа? Ты заскучал? — спрашивает его Эльвира.

— Да я просто…

Аня прерывает его:

— Как же ты меня уже достал.

— Ты такой скучный, — говорит ему Эля.

— Чувак, вали отсюда, — говорю я.

— Ты только оставь нам три сотки, — говорит Аня, — на хлебушек.

— Я пойду с вами, — не выдержал сэр гей.

— Исключено, — говорит Аня. — С нами пойдёт Илья, а ты иди к себе домой и не обижайся.

— А если с вами что-то случится? — спрашивает Сергей, доставая бумажник и отслюнявливая три красных бумажки.

Феерический лох!

— Илюш, с нами же всё будет нормально? — спрашивает меня Аня.

— Да с вами вообще всё будет отлично, — говорю я.

— Аня…

— Всё, блять. Заебал, — Анна как отрезала.

— Эй, ты больной, что ли? Пиздуй нахуй отсюда, — говорю я ему.

— Ладно, я пошёл.

Сергей уходит.

Ну всё, самочки, теперь мы дойдём до подходящего места, и я раздам вам армейских зарядов.

— Ты такой большой и сильный, тебя на двоих, наверное, хватит? — спрашивает Анечка.

— Дамочки, дамочки, как бы вы сами не выдохлись, — пытаюсь сказать я, но идёт уже что-то бессвязное по ходу.

Пьяные, шатающиеся и трогающие друг друга за интимности, мы пиздуем ночью по безлюдной улице, бессвязно болтая друг другу всякие пошлости.

Трахать, сношать, сандалить до посинения! За всех моих армейских пацанов, которые остались вздрачиваться. За всех мужчин планеты. Удалбливать до конвульсий. А потом ещё по палочке на подругу. По контрольной.

— Ииильяяя! — крик сзади. — Стооойтеее!

Что за хуйня? Funny-тайм на носу, а меня кто-то зовёт. Не надо так. Пиздуйте нахуй.

— Илюх! Стой!

Девчонки всколыхнулись.

Подбегают Кристина с Пашей. Как спасатели, блять, Малибу.

— Куда вы его тащите? — накидывается Кристина на моих самок.

— Никуда, он сам с нами пошёл, — отвечает Аня.

— Кристина, сестричка, я иду к этим девочкам.

— Ты что, совсем ничего не видишь? Это же бляди.

Девочки оскорбились, услышав такое определение, но решили не нарываться. Кристина взрослая и спокойно может надавать этим милашкам таких подсрачников, что улетят до Парижа и сами не заметят, как пересекли границу без визы.

— Да похуй, — говорю, — у меня всё под контролем.

Говоря это, я понимаю, что вообще в хлам. Что вполне возможно, что в тёлочках я мог и ошибиться насчёт внешности. Но правда, какая разница? Если ты считаешь, что всё ок, значит, всё ок.

Паша смеётся:

— Какой там контроль? Ты же в мясо.

По-братски так смеётся, по-дружески. И ему правда смешно. Наверное, я и выгляжу смешно.

— Пошли, — заявляет Кристина, — мы отведём тебя домой.

Они берут меня под руки и оттаскивают. Девчонки услужливо уступают. Вот же лохушки.

— Кристина, хорош, завязывай, — говорю я, а сам падаю в их руки, как подкошенный. Бухой, блять, в стельку.

Кристина с Пашей просто утаскивают меня без возражений.

— Пока, красавчик! — кричит Аня.

— Пока, девки! — кричу я. Вот чёрт, даже телефон не взял.

— Серёжа!! — Девочки решили не упускать последнюю струю и бегут догонять тормоза Серёжу.

А Кристина с Пашей тащат меня домой, жертвуя своим личным временем.

Друзья.

                                               ***

У меня есть пара настоящих друзей и несколько таких, с которыми можно потусоваться. Цурик и Гурьянов — мои настоящие друзья. С детства.

С Гурьяновым я познакомился в первом классе, через него же с Юрой.

У Юры ещё есть сестра, которую мы все жутко хотели, когда учились в первом классе. То есть хотели, как могут хотеть первоклассники. Не знаю, как сейчас со всеми этими ГМО, толерастией и правами ребёнка, а мы в первом классе уже прекрасно знали, что куда вставлять и какой в этом смысл. Я лично уже имел свой первый сексуальный опыт. С садика. В шесть лет меня трахнула восьмилетняя девочка из моего подъезда. Так что под фразой «жутко её хотели» подразумевается именно жутко её хотели, а не какая-то розовая хуйня.

Её модно было хотеть. Она была топовой самкой в моём дворе и встречалась с альфа-самцом из соседнего. Он ещё был старшим, и его друганы были крутыми парнями. Сейчас, наверное, работают где-то в шиномонтаже и влачат жалкое существование. Но тогда тот факт, что она встречается с ним, делал её ещё более вожделенной.

Никогда не забуду, как однажды зашёл к Юре, а в его комнате на кровати лежала на животе она и читала книгу. Я стоял, смотрел на её задницу и понимал, что никогда не достанутся мне эти два шарика.

Она была мечтой.

До тех пор, пока я не повзрослел, пока она не приехала к Юре в Пермь, где вместе с ним жил я, и не провела пару недель на моём члене. Вот так мечта была разбита в щепки. Лучше бы мы с ней больше не виделись после детства.

Как бы там ни было, Юра до сих пор мой настоящий друг. Правда, он теперь не составит мне компанию, наверное. Цурик говорит, что Юра женат. Зато Гурьянов всё ещё нормальный. Он-то, думаю, точно составит.

Гурьянов Сергей — особенный человек. В детстве мы дружили с ним очень сильно. Мы встречались с ним у него дома, слушали Высоцкого и смотрели фильмы с Брюсом Ли. Мы тогда дико пёрлись с Брюса Ли и каждое утро ходили бегать до спортплощадки, на которой мы занимались спортом, и бежали обратно домой, чтобы принять душ и успеть в школу.

В то время у меня не было настолько похожих на меня друзей, так что Гурьянов был единственным.

Потом родители Гурьянова переехали в другой район, далеко от моего, и там он стал совсем другим человеком. Занялся криминалом, стал чертовски агрессивным, сходил в тюрьму пару раз. Первый раз за угон, второй — за нанесение тяжких телесных повреждений, так что всё ок.

Мы с Цуриком даже тусовались одно время с его бригадой. В 56-м. Жёсткие пацаны, очень наглые, отвязные.

Не мой круг, поэтому, проведя с ними несколько бухичей и гоп-стопов, я прекратил всякое с ними общение. Хотя по жизни, конечно, всё равно встречал некоторых. Среди них были вообще отличные ребята.

С одним из них я пересёкся, когда провожал свою девушку домой. Он тоже провожал свою девушку, и обе они были сёстрами. То есть мы встречались с сёстрами, сами того не зная.

Довольно интересно было посидеть, поговорить, вспомнить.

А Гурьянов, как говорит Цурик, после тюрьмы ещё раз круто изменился. Теперь уже в более созидающее русло.

Ну и Цурик. С ним Гурьянов меня познакомил классе так в третьем. Цурик тащился от Джеки Чана. Он даже отжимался так же, стоя на руках в центре комнаты. Я никогда не понимал, чем может нравиться Джеки Чан и как можно ставить его выше Брюса Ли.

Потому что Брюс Ли несравненен. А Джеки Чан — сраная мартышка.

И, наверное, Джеки Чан — это единственное разногласие между мной и Цуриком. Мансур, так его зовут по паспорту. Но Гурьянов представил его:

— Цурик. Это Цурик.

Так и пошло.

Цурик всю дорогу пёрся от спорта. Я тогда ходил то ли на карате, то ли на бокс, а Цурик никуда не ходил. Но дрался в разы круче меня. Его уровень всегда был для меня недосягаем. Кроме одного случая. Но о нём чуть позже.

С того момента, как я познакомился с Цуриком, он стал для меня единственным другом. Даже не знаю, что нас объединило. Я ведь всегда был интеллектуалом, а Цурик, если можно так сказать, «физиком». Наверное, степень развратности, отвязности. Цурик всегда был лёгок на подъём.

Щупы.

Однажды мы гуляли просто так, как обычно, и я дёрнул масляный щуп из Камаза. Пошли на рынок, предложили продавцам автозапчастей. Где-то пятый или шестой согласился купить. За 10 рублей. Следующий месяц мы не делали ничего, кроме розыска Камазов, кражи щупов и продажи их на рынок этому мужику.

Под «мы» я подразумеваю меня и Цурика.

Дальше: пьяные мужики и их карманы. Нас снова двое.

Ночи. Припаркованные тачки и их чистка. Снова вдвоём.

Всё на рынок, к тому мужику. Автомагнитолы, зеркальца, щётки, даже игрушки, которых клеят на лобовые стёкла изнутри.

Потом откуда-то у Цурика появился пневматический пистолет. Что мы с ним сделали? Конечно, пустили в производство. В конвертацию чужого бабла в своё. В садике, тоже ночью, тётеньки.

Однако эта тема не пошла. Жёсткие челнинские тётки отлично знали, что такое пневматика, и просто слали нахуй. И Цурик придумал охуительный новый способ. Максимально рабочий: пиздить. Просто пиздить и забирать что есть.

Не пацан, а гений.

На самом деле тут нет ничего гениального. Это просто показывает, насколько мы с ним близки. С Цуриком я мог пойти на что угодно. Это был единственный в моём детстве пацан, которому я по-настоящему доверял.

Естественно, когда мама пристроила меня на борьбу, я, чтобы не ходить один, позвал Цурика. И вот он, случай, единичный, но, сука, приятный: я положил его на лопатки на соревнованиях. Цурик быстро стал борцом номер один в секции, и я положил его на лопатки. Правда, не удержал. В итоге победу дали ему с отрывом в одно очко. А мне — второе место.

Потом Цурик стал огонь-борцом, получил мастера и вообще с головой ушёл в тему борьбы. Я тогда учился в Перми. Зато, когда я приезжал, мы водили баб в бассейн, в котором он тогда работал уже тренером. И трахали их на тех самых матах, на одном из которых я ложил его на лопатки. Так что его профессиональная борьба послужила службу нам обоим. И ещё, думаю, послужит. Скучал по Дельфину.

Сейчас Цурик для меня — это уже не друг, это брат. Прямо вот братский брат. Брат, которого у меня никогда не было.

Есть ещё Олег. Я ещё иногда называю его Олень, а Цурик называет Олегодруг. Ещё у меня на лифте в подъезде написано «Вместимость не Олег» вместо «Вместимость не более». Там буква «б» стёрта, а у последней «е» стёрты две чёрточки. Так и получается. Очень хорошо характеризует Олега. Человека, которому нехуй ездить в моём лифте.

Но Цурик с ним активно общается. И это учитывая, что Цурика с Олегом познакомил я, и по идее, раз я не очень активно общаюсь с Олегом, то и Цурик не сильно должен. Но вот хуй там.

Не ценю я Олега потому, что он ёбаный пиздобол, несколько мудак и потрясающе скучный типок.

Олег — тип, который реально перегибает палку своей ординарностью. В нём даже с лупой невозможно найти что-то своё. Он тотально серый.

И если поставить в ряд Олега и девять его клонов, то, даже глядя пристально, ты не заметишь ни одного из них. Потому что пиздец штамповка. Как с конвейера по производству людей, отдел Олегов.

И, как любой максимально стандартизованный чел, он искренне и безостаточно влюблён в собственную задницу. Если бы у него было достаточно денег, он бы, наверное, построил храм своей заднице, в который каждый день приносил бы жертвоприношения и убивал время в молитвах.

Туда же водил бы и свою нынешнюю девушку, которая скоро станет его женой. И их детей, которые появятся, как только она станет его женой. То, что он на ней женится, безусловно. Потому что, если нашлась дура, которая ему дала, он её уже не отпустит. С другой стороны, такой дуре и вдувать-то стыдно. Так что пара впаряде.

Олег работает на наиболее ебаной работе из всех возможных — пиломатериалы. И дело не в пиломатериалах, а в том, как Олег относится к этой работе.

Как к самому важному делу на земле.

Иногда вот так думаешь: «Чувак работает на самой ординарной работе из существующих, при этом считает её ниебательски важной. Как, блять, в мире, полном таких людей, мы расщепляем атомы и летаем в космос?»

Олег носит наиболее незаметную одежду. Он любит рыбалку. Свободное время он проводит дома с фильмами про войну. Пьёт не более двух-трёх стопок. Ложится в десять, просыпается в восемь. Ест оливье на Новый год. В субботу выходит на выгул в парк со своей подругой. В это время она держит его под руку, они чинно делают два круга и идут домой. Дома делают секс в миссионерской позиции и ложатся спать.

И всё же есть в Олеге нечто особенное. Даже в этом ёбаном дебиле есть что-то не как у всех. Иначе я бы вообще о нём молчал, верно?

Сказки. Он очень любит рассказывать придуманные истории. И умеет рассказывать их так, как будто они были на самом деле. Отличный рассказчик. В школе у него даже было прозвище — Сказочник.

Помню, попёрлись мы как-то с ним и Цуриком в лес, в какие-то вообще ебеня. Зачем? Искать клад. Олег настолько убедительно рассказал о кладе, сокрытом на дне колодца, что мы повелись и пошли.

Есть у него этот дар убеждения.

Правда, потом он признался, что клада нет, мы надавали ему пинков и пошли обратно. Хотя какого хрена давать пинков? Сами повелись, сами и виноваты.

А в десятом классе Олег рассказал мне, как можно сделать деньги на чудо-антенне, снятой с крыши какой-то организации за городом. Я повёлся, и мы пошли на «дело».

Я охренел, когда увидел эту антенну. Она была огромной. Не представляю, как Олег собирался её снять, унести и продать. Потому что каждый из этих трёх пунктов был нереален. Она была настолько сложной, что её невозможно было снять без инструментов, настолько огромной, что невозможно было унести, и я даже не представляю, куда можно было её предложить на продажу. Когда я увидел антенну, то сразу понял, что затея мёртвая.

Олег не отчаивался:

— Ну хоть кабель давай заберём.

— Вот сам и забирай, дебил ёбаный, — сказал я, закурил сигарету и стоял в сторонке, пока Олег болтался на толстенном кабеле, пытаясь его вырвать.

А потом из-за угла появился какой-то мужик и спросил:

— Вы что здесь делаете?

За десять километров от города, где-то за заводами, вокруг несколько заброшенных дач, я стою курю, Олег висит на кабеле, отпускает его, смотрит виновато на свои руки и говорит:

— Да так, гуляем.

А потом резко, прямо пулей, не договариваясь, мы делаем ноги так быстро, как только можем.

Долго и трудно мы убегали по колено в грязи по заброшенным дачным участкам от группы из трёх хачиков, у одного из которых в руке был пистолет. Мы спотыкались, падали в смешанную со снегом землю, поднимались, опять бежали. Потому что сзади кричали хачики. Им было насрать на сказки Олега, на меня, наших родителей, они защищали свои инвестиции.

И как же это здорово, что они нас не догнали. Не знаю, что они бы с нами сделали в десяти километрах от города на заброшенных дачах.

Бывали и забавные истории.

Классе так в шестом, когда каждый из нас думал только о том, как бы кому-нибудь засадить, Олег рассказал, что у него есть девушка.

Олеся.

Ооооолеееесяяяяяяяяяяя.

И что у этой девушки есть две подруги. Что они взрослые и лично Олег ей уже вдувал.

Мы с Цуриком долго не верили, но вероятность вдува перевесила неверие, и мы пошли знакомиться.

Эти три «девушки» жили на даче, рядом с дачей родителей Олега. Мы приехали, взяли пива, сигарет и уже довольно сильно настроились на то, что сегодня познакомимся со взрослыми девчонками.

Олег повёл нас в лес.

Мы несколько усомнились сначала, но потом опять же вероятность межполовой связи перевесила.

И вот мы в лесу. Стоим втроём рядом с толстым деревом.

— Ну и где твоя Олеся? — спрашиваю я Олега.

И это просто пиздец, что он ответил!

У меня до сих пор в голове не укладывается, что должно быть у человека с мозгами, чтобы устроить такое:

— Вот она. Лес — моя девушка, — отвечает Олег.

Я просто выпал в прострацию тогда. Как? Почему? Как это можно придумать? Зачем? Как? Как? Как? Как? Как?

Мы тогда даже не расстроились. Нас просто выбило из колеи.

В двадцать, когда я был в армии, Олег предложил Цурику бизнес: купить вертолёт для орошения полей и зарабатывать на этом самом орошении.

Потом эта идея сменилась на: построить вертолёт для орошения полей.

Напомню: мы совершенно простые пацаны, ни разу не мажорные, у наших родителей трёхкомнатные квартиры в многоквартирных домах и по средней паршивости даче.

Где строить вертолёт? Откуда брать детали и инструменты? Где найти того, кто умеет это делать? И главное — на какие деньги?

Разумеется, эта идея не была реализована. Зато другая стала реальностью.

Купить сотовые в кредит, продать дороже, навариться.

Просто охуеть что за идея. Само золото!

Я тогда всё ещё был в армии, а вот Олег с Цуриком реализовали задумку. Не знаю, чем думал Цурик, но он набрал кредитов на себя, на свою маму, на отца и даже на сестрёнку.

То есть пошёл в банк и набрал. На личные паспорта, на прописки, на свою персональную шею.

Первые несколько телефонов разошлись себе: Олегу, Цурику, маме Олега, девушке Олега. Остальные кое-как удалось продать чуть дешевле, чем они были куплены. А когда стало понятно, что идея была глупой, Олег перестал появляться.

Охуительно!

Ведь кредитов на нём нет. Смысл ему их платить?

Так что Цурик расплачивался один. Он звонил Олегу, трубку брала его мать и говорила:

— Хватит вымогать у моего сына. Ты преступник. Я вызову милицию.

Так что Цурик в итоге расплатился один.

У меня же ничего, кроме смеха, эта история не вызывает. Потому что если ты повёлся на такое, то ты сам виноват, что по тебе проехались.

Несмотря на это, Цурик продолжает общаться с Олегом.

Потому что, когда Цурик расплатился, Олег пришёл к нему с опущенной головой и рассказал душещипательную историю о том, что во всём виноваты его родители. О том, что Олег очень хотел расплачиваться вместе, но его родители запретили.

Цурик повёлся.

Олег действительно умеет убеждать.

А я просто не прогоняю его, когда Цурик приходит ко мне с ним. Потому что довольно кайфово иметь в компании чела, которого всегда можно подъебать. Ведь иногда бывает так, что угорнуть не с кого и не с чего. А как без юмора?

Однако познакомился с ним именно я. Было это так:

У меня был друг, Абашин Паша. Классный пацан, близкий по мировоззрению, лёгкий на подъём. Он был местной звездой, умел одеваться, обладал безупречным вкусом и был единственным человеком, у которого я мог чему-то научиться. У него была прекрасная кузина, Катя, с которой я очень хотел иметь какие-то отношения, но очень стеснялся. Потому что она была особенной. Красивой, интеллигентной, умной.

У Паши всё было особенным.

Особенные родители. Они многое разрешали ему, всегда были рады мне, в их доме постоянно была лёгкая, ненапряжённая атмосфера.

Его отец даже проводил меня однажды до дома, когда я задержался у них допоздна.

Люди, с которыми общался Абашин, были интересными и самобытными. Каждый из них имел что-то своё, не похожее на других, и все они были разные. Они разбирались во всём том, в чём очень хотел разбираться я. Были ультрасовременными и продвинутыми. Мажорики они были.

Всё это сильно резонировало с тем, что происходило у меня во дворе, в домах моих одноклассников. Это был совершенно другой мир, открытый, свободный, насыщенный.

Даже не знаю, что было бы сейчас со мной, если бы все они не разъехались и мы не потеряли контакты. Думаю об этом, и грустно становится, что я потерял всё то, что было в той компании. Они разъехались, а прайд есть прайд, в нём нужно быть в стае. Стая из другого прайда не работает в твоём, находишь новую, старая уходит на второй план, на третий, четвёртый и вообще исчезает. Хуёво, что так вышло…

Хуй бы с ним. Олег:

Мы учились тогда где-то в шестом классе.

В моём дворе появился новый пацан. Олег. Он сидел со своим мелким братишкой в песочнице и играл в танчики. Безумец. Он был нормально одет, и мы решили обуть его немного. Потому что, когда в песочнице сидит взрослый, модно одетый пацан, это как бумажник, лежащий ночью на пустой скамейке.

Мы подошли к нему, начали говорить что-то, и вдруг подошёл местный старший.

— Всё нормально? — спрашивает старший у Олега и смотрит на нас.

— Да, нормально, — говорит Олег.

— Смотри, — говорит старший и уходит.

Мы решили не испытывать судьбу, очень удивились такой поддержке и ушли.

А Олег попал в мой класс, жил в соседнем подъезде, после случая у песочницы начал здороваться со мной. Я познакомил его с Цуриком. Потом Олег довольно активно согласился вписаться в наш с Цуриком «бизнес»: вскрывать по ночам машины, припаркованные на улице. Пару лет мы втроём кормились с этого, и вот как-то это всё объединило.

                                               ***

Я лежу на голом матрасе в зале. Кровать свободна, там есть бельё, а я лежу на голом матрасе. Мои глаза открыты, я смотрю в потолок, голова кружится, я измазан кетчупом.

Звонок в дверь. Мама открывает:

— Мансур! — радуется мама, она любит моих друзей. — Заходи, разувайся, Илья ещё не проснулся. Позавтракаешь?

— Да нет, спасибо, я завтракал. — Цурик заходит на кухню. — Тётя Люба, простите, пожалуйста, мы вчера…

— Ничего, ничего. Я всё понимаю.

Как здорово, что у меня такая мама.

— Как здорово, что у меня такая мама! — говорю я маме и целую её.

Мама разволновалась:

— Вы ешьте, не буду вам мешать.

— Ты не мешаешь, — говорю я, но мама всё равно уходит.

Она слишком самокритична и недооценивает своё общество. Мама, как я тебя люблю!

Я смотрю на Цурика наиболее серьёзным взглядом, он сдавленно смеётся.

— Какого чёрта на мне делает кетчуп? — спрашиваю я его, смотрю в зеркало и обнаруживаю синяки. — Откуда на мне синяки?

Цурик рассиялся в улыбке и обнимает меня обрадованно:

— Здорово, друган-братан.

И как давай ржать, по нарастающей.

У Цурика особенный смех, неостановимый. Если его что-то развеселило, то дальше только больше, и хрен остановишь.

— Вот ты корочный тип. — И всё смеётся. — Ты помятый, в синяках, и на тебе кетчуп. А ты стоишь и строишь из себя серьёзного.

И прямо заливается.

— Я и есть серьёзный, — говорю с максимально серьёзной миной, сажусь за стол, наливаю. — Я самый серьёзный человек на планете. Давай.

Мы выпиваем. Я закуриваю сигарету, люблю начинать день с сигареты.

— Ты вообще поугорать вчера, ха-ха-ха-ха…

И этот бесконечный смех по нарастающей.

— Больше информации, — спрашиваю.

— Вчера ночью куролесил. Помнишь? — говорит Цурик и всё смеётся. Но хавать не забывает. Он хоть и завтракал, но от дубля не откажется.

— В чём это выражалось? И как это связано с кетчупом? — Моё лицо непроницаемо. Я ультрасерьёзен. С этим самым лицом я сижу мятый, в синяках, кетчупе, наливаю, пью, закусываю и курю сигарету. Думаю, да, это выглядит забавно.

А Цурика несёт. Прямо как на скоростном экспрессе в деревню Лимонию, страну Петросянию.

Пока он смеётся, я ем и пополняю кровь алкоголем.

— Заебал ржать, — говорю, когда его вроде уже отпускает. Потому что раньше нет смысла.

— Короче, — Цурик давится остатками смешинок, застрявших в углах рта, — помнишь, ты пошёл бухать в «Оскар»?

— Ну.

— Я ещё тебе звонил туда, и ты сказал, чтоб мы с Олегом сидели у тебя дома и ждали?

Вот это уже корка. Этого я не помню, но могу представить:

Стою у ресепшена, как сука Сталин в Смольном, бухой в стельку и отпускаю приказ: «Ждите меня дома». Ну а эти двое послушно садятся на диван в чинной позе и ждут. При этом я совершенно чётко понимаю, что смысла меня ждать нет, потому что я бухаю, и хуй знает, когда вернусь.

— Слушай, я короче не помню этого, но прости, я нажрался и забыл, что вы меня ждёте. То есть Олег мог бы хоть хуй сосать, но ты извини.

— Хуйня, не гони. Мы нормально посидели с твоими родителями.

Да уж вершина чёткости, наверное.

— Короче, мы тебя ждали до часа ночи где-то, потом тебя принесли. Кристина и какой-то хуй. Он тоже работает в «Оскаре».

— Это Паша, нормальный чел.

— Да похуй. Короче, мы с Олегом положили тебя на кровать и раздели.

Братааааан, обожаю тебя.

— Ты в трусах давай цепляться за Кристину. Не уходи, типа, останься. Говоришь ей: «Мне одиноко». Вот дурак, она всё равно ушла.

Мне было одиноко? Возможно. Без бабы мне всегда одиноко. Кристина, сестричка, прости, мне стыдно.

— Потом зашла твоя мама и спросила, может ли она чем-нибудь тебе помочь, — продолжает Цурик. — Ты был очень расстроен. Весь вечер говорил про какую-то бабу, которой разбил голову…

— Бля-я-я.

Вот ведь в натуре. Я ведь уже благополучно забыл об этом. Мне не нужно такое воспоминание. Пусть оно будет у кого-то другого.

— Зачем ты напомнил? Я же в натуре разбил башку одной тёлке. Совершенно, сука, случайно. Просто, блять, не удержал. Дерьмо…

— Да ладно ты, забей, Кристина сказала, что она дура. И что её там все ненавидят, так что они тебе благодарны.

— Я хотел ей вдуть.

— Простительно.

— Почему?

— Ты же был бухой. И после армии. Хорош отвлекать. Ты, короче, говоришь своей маме: «Мама, я хочу секса, вызови мне проститутку». Долбоёб, разве можно матери такое говорить, дебил ёбаный? — Цурик опять зашёлся в смехе.

Мама, моя любимая, прости. И пришло же в голову. Маме такое сказать… Вот это в натуре зря.

— Да хорош переться, даун, ну сморозил, да. Облажался. Ты даже не представляешь, как мне сейчас стыдно.

А мне действительно стыдно. Но не проваливаться же сквозь землю к соседям с третьего этажа. Они, может, вообще размачивают глотки бухлом перед караоке в этот самый момент.

— Твоя мама хотела уже звонить в агентство. Но мы ей помешали, сказали, что сами всё уладим.

Братан. В натуре братан. Спас. Мама бы вызвала.

— Уложили тебя спать, но ты всё не унимался. Сказал, что хочешь есть манты и смотреть порнуху. Короче, ты сидел в зале на полу, корочный ты тип, жрал манты и смотрел порнуху. Я до сих пор в себя прийти не могу, это пиздец коры.

У Цурика открылось второе дыхание, и он вновь разразился зычным смехом. А потом:

— Всех своим кетчупом перемазал, всю кровать, стены, сам весь в кетчупе. Хочешь выдавить на мант и не попадаешь, всё мимо. — Цурик руками воспроизводит описываемый процесс. — И так стараешься. Всё стараешься попасть на мант. — Смеётся опять. — Олег сидит такой, порнуху смотрит. Внимательно, как научный фильм. А ты ему манты суёшь в руку, он отказывается — ты опять суёшь. Олег нервничает, не хочет отвлекаться от порно, а тебе всё равно. Ты ему мант суёшь, уговариваешь, корожар, сука. Порно, кетчуп, твои родители спят, тебе всё похуй. Тебе надо сунуть ему мант в руку. Прямо как цель. Олег сломался, взял мант, начал хавать. Ты сидишь, смотришь на него, и лицо у тебя тупое-тупое, типа, ты вообще ничего не понимаешь.

— А ты где был?

— Рядом сидел. Ты потом говоришь Олегу: «А ты чё без кетчупа ешь? На, так вкуснее». И, блять, давай ему кетчуп на руку наливать. Олег отворачивается, руку убирает, тебя отталкивает, ты за ним, никак угомониться не можешь: «Олег, я же тебе лучше делаю, как ты не понимаешь? Ешь с кетчупом». И льёшь ему кетчуп на свитер, на голову. Бухой, сука, еле двигаешься, падаешь. Я угораю сижу.

В натуре дебил. Как можно есть манты без кетчупа? Олег в натуре долбоёб.

— А ты в этом не участвовал, всё сидел рядом?

— Ну да. Да это вообще коры же, я там умирал от смеха. У меня чуть живот не разорвался. Потом Олег распсиховался, хотел уходить, но я его остановил. Ты сидишь, свои манты хаваешь, порно смотришь, всё в кетчупе. Олег зашёл попрощаться, руку тебе тянет, такой серьёзный весь, расстроенный, а ты ему: «Да катись ты нахуй, пидрила!»

Бля, ну и коры!

— Он совсем занервничал, я его еле как успокоил. Ты тоже вроде успокоился. Потом вы сели с ним на пол и давай трещать про армейку.

— Да о чём с ним можно трещать? Он же всю дорогу провалялся в больничных, — говорю. — Хоть и служил в погранвойсках, но всё равно никакой не пограничник.

— Не знаю, вчера вы базарили об армии. Сначала нормально, спокойно, вспоминали что-то, обнимались. Потом ты резко начал гнать на Олега: «Да ты чёрт, службы не видел. Пидарас, в госпитале всю службу провалялся, понтуешься теперь». И драться полез. Ваще никакой на Олега накинулся. Сам на ногах не держишься, а драться лезешь. Ты вообще там как на шарнирах весь, замахнулся — упал. А всё равно лезешь. Ну, Олег вообще обиделся и ушёл.

Безвольный чёрт.

Цурик выдохнул и давай хавать. Миссия выполнена, данные переданы, можно приступить к личной жизни. Воооольно! Пооо распорядку.

Да уж, корки. Олег-то похуй. Как я уже сказал, он смело может отсосать у каждого коня на этой планете, мне будет плевать. Но маме такое сказал!

Вот мудааак.

— А ты что, пёс, не мог меня успокоить? Знаешь, как мне перед мамой стыдно?

Мама из комнаты:

— Сынок! Всё хорошо!

Мама всё слышит. Бля, а мы материмся. Ну конечно, она всё слышит, это же советская трёшка.

— Ты давай не матерись, короче, — говорю я Цурику, понимая, что говорю в пустоту.

— Ладно, не буду. Скажи ещё, что ничего не помнишь.

— Прикинь! Вот в натуре, как вышибло.

Я ничего не могу вспомнить. В моей голове фрагментами проносятся обрывки событий, но они никак не хотят складываться в общую картину. Может, со мной происходило что-то особенное? Впрочем, какая разница? Главное чтобы в процессе всё было огонь.

Глава 4. Алкоголь

Вот уже две недели я пью не просыхая. Просыпаюсь, не успевший протрезветь, напиваюсь до беспамятства, вырубаюсь, сплю и снова просыпаюсь, не успев протрезветь. И так две недели.

Почему я так делаю?

Есть две причины. И обе они потрясающе веские.

Первая. Полно водки.

Дома у меня целая антресоль нормальной водки. Это сделали мои родители — экипировали антресоль водкой настолько, насколько возможно, и, когда запасы тают, мои родители пополняют их. Водки полно в магазинах, барах, в гостях. И даже там, где нет водки, мои друзья умудряются её найти. Я нигде ни за что не плачу. Мои друзья полностью освободили меня от этой заботы и продолжают делать так до сих пор. С едой та же самая фигня. Мама готовит постоянно. Стол ломится, холодильник ломится. И каждый, кого я вижу, предлагает мне выпить.

Вторая причина. Всё можно.

Никаких запретов. Всё, что может мир предложить мне или кому-то ещё, — вот оно. Бери, используй. Разумеется, некоторые желания натыкаются на препятствия, но у меня ведь есть друзья, и я сам не последний уёбок, чтобы не суметь сломать пару заборов.

В один из первых дней моего алкоугара нас с пацанами забрали в милицию то ли за драку, то ли за что-то, связанное с бабами. А скорее всего, за драку из-за баб. И пока мы ехали в мусорской тачке, сами менты простили нас, узнав, что я дембель. Хотя они отпустили нас в обмен на обещание, что я приду к ним работать. Но они ведь понимали, что я не приду к ним работать. Потому что я нормальный, а какой нормальный пацан пойдёт работать в милицию? По своему желанию собрался такой, пришёл в мусарню и зашёл в отдел кадров. Бред же.

Учитывая милицейскую резолюцию на карнавал, думаю, нельзя мне только одного — убивать. А с остальным всё норм.

Я получаю от жизни всё то, чего лишён был в армии. Мне не нужно подниматься по расписанию, не нужно строиться. Не нужно сидеть в засадах, как это было в течение целого сентября. И это был пиздец. Каждую ночь я проводил в одной-единственной позиции и даже мочился в ней же, потому что мы ловили группу контрабандистов. Теперь это делают другие. Мне не нужно делать то, что говорят мне люди, которых чисто по-человечески лучше бы обоссать, скинуть в ров и засыпать землёй. Запретов больше нет, я в раю. Поэтому вот уже вторую неделю я отчаянно пью.

Так сильно я пью, что не помню, что было. И когда друзья мне рассказывают, то реально удивляюсь. И, сука, некоторые истории действительно корочные.

Так что я просто не помню, что происходило со мной в эти примерно две недели. Так, обрывками. Но я точно знаю, что это были охуенные две недели, потому что запомнившиеся отрывки прекрасны.

                                              ***

Утро.

Ещё одно исключительное утро моей новой жизни.

В квартире всё ещё атмосфера праздника. Светло и чисто вокруг. В каждой мелочи. Солнце светит ярко, птички поют звонко. Даже пустые бутылки у двери смотрятся эстетично. А старая, ободранная сковородка выглядит аккуратной, покрытой налётом старины дорогой антикварной вещью. И яйцо, которое я в неё разбиваю, сделано курицей с отменным здоровьем. Наиболее развитой и крепкой курицей в мире.

Моё настоящее до треска наполнено возможностями, свободой и независимостью. Что с места разгоняет моё настроение до перманентной экстатичности.

У меня каменный стояк по отношению к моей жизни, и я ежесекундно её хочу. Всю, без остатка.

Время двенадцать. Конечно, двенадцать. Отличное время для пробуждения.

Утренняя сигарета. Как я тебя люблю, моя утренняя сигарета!

Наливаю, пью, закусываю.

Я сижу за столом, и напротив меня, через короткий коридор, зеркало. От пола до потолка.

Я специально так сел. Чтобы видеть своё тело, полное сил и здоровья, покрытое дальневосточным загаром и выглядящее на миллион долларов. Есть ли в армии смысл? Как минимум она убирает живот.

Правда, в спортзале это будет стоить значительно дешевле. Поэтому я чертовски рад, что единственное, связывающее меня с армией, — это жетоны, висящие на моей шее на длинной цепочке.

Сопки, по которым так сложно носиться, а приходится. Повышенная влажность, от которой зной летом, и леденящий межклеточную жидкость холод зимой. Засады, в которых нужно сидеть без движения ночи напролёт. Нарушители, из-за которых нужно подрываться ночью, во время сна или в обед, во время еды, по команде «В ружьё!», спешно получать автомат и нестись во весь опор.

Искать, задерживать, сторожить.

Вот же собачья работа.

Я наливаю стопку, смотрю на неё, как на нечто, в чём сосредоточено всё то, чего мне не хватало в армии, и пью. Закусываю пельменями, салатом, помидорами. Сочно. Смачно. Аппетитно.

А у пацанов на заставе сейчас обед. Суп из перловки, слабенький чай и хлеб. Как у свиней. И так вот уже полтора года. Они мечтают о том, что имею сейчас я. Потому что я тоже мечтал.

Помню, совсем недавно, месяца два назад, мы шли с Максимом по флангу и он говорит:

— Сейчас бы карамельку. Просто взять её, развернуть и положить в рот. Всего лишь карамельку. Прикинь, Доктор, это всего лишь карамелька. Не шоколадная конфета, не сникерс, а просто карамелька. Их никто и не ест даже. А вот нам бы с тобой по одной сейчас. Да?

— Хуй знает. Почему не шоколад или борщ? Или там жареное мясо.

— Вот именно, что такая мелочь, карамелька… А у нас её нет. У нас нет даже половинки. Вот мы идём сейчас по границе. Ты представляешь вообще, как мы выглядим с той стороны?

— Как два отличных парня, которые скоро уедут домой?

— Мы выглядим сейчас как двое военных, которые находятся на запретной территории. Для большинства людей недоступно то место, где мы сейчас. Они никогда сюда не попадут. Даже если заплатят деньги. Потому что это пограничная зона. Здесь можем быть только мы. У нас автоматы, патроны, у нас Китай через реку. А мы с тобой мечтаем о карамельке.

— Я нет.

— Ты не мечтаешь о карамельке?

— Нет.

— Как? У меня просто в голове не укладывается: как?

И он смотрит на меня взглядом, до краёв полным непонимания. Он действительно поражён.

— Вот так. От того, что у меня нет карамельки, она не становится чем-то классным. Это по-прежнему дерьмовая конфета, которую ты проходишь мимо в магазине.

— Но ведь у тебя нет карамельки. Она тебе недоступна. Ты никак не можешь её достать.

— Скоро я буду дома и получу доступ к любым продуктам. Учитывая этот факт, можешь забрать себе мою карамельку и поместить рядом с той одной, о которой ты мечтаешь. Две лучше, чем одна, верно?

Макс на полном серьёзе тогда мечтал о карамельке.

Я же в тот момент думал о другом: о том, что скоро домой.

Но это было так нереально.

Тогда казалось невозможным уйти из армии, покинуть её, на законных основаниях освободиться.

С другой стороны, я понимал, что потом никогда туда не вернусь. Потому что нельзя просто так навестить пацанов, зайдя в пограничную зону. В какой-нибудь гарнизон — ок, а в пограничную зону — нет.

Но кто захочет возвращаться в гарнизон, отряд, войсковую часть или в дивизию?

Там нет того шарма, который есть у заставы.

Когда ты идёшь по флангу и, хуй бы с ним, мечтаешь о карамельке, но ты в таком месте, в которое нельзя никому, кроме служащих там. Туда нельзя танкистам, ракетчикам, морякам, десантникам. Туда нельзя даже пограничникам из отряда. Туда можно только тем, кто там служит, или офицерам, лучшую часть жизни посвятившим погранвойскам. Причём тоже не всем.

И этот заповедник, закрытый от входа, живущий дикой, естественной жизнью, ты в нём как почётный гость. И ты знаешь, что здесь никто не появится просто так. И в радиусе пятидесяти километров есть только двадцать человек, которых ты прекрасно знаешь лично. У тебя в руках автомат, два полных рожка патронов, и контролирует тебя сейчас только начальник заставы. Он может позвонить по рации, спросить: «Всё нормально?», и на этом контроль заканчивается.

С одной стороны:

Спартанский быт, отсутствие нормальной еды, условная бесправность. Зато чисто по-мужски всё настолько классно, насколько вообще может быть: постоянные физические нагрузки, оружие, экстремальные ситуации и компания пацанов, таких же, как ты, движимых по жизни мужскими целями. Никаких тебе толерастов, бабьего царства с их боязнью насилия и конфликтов, никаких детей, изнеженных домашних животных. Нет всей этой ебучей мягкотелости, слезливости, жалобности. Вокруг сплошь твёрдое.

Кроме того, душевное состояние тотальной нирваны от нахождения в девственно чистой природе, свободной от людей, надуманных проблем, вечной гонки за материальным обеспечением себя и близких.

С другой стороны:

Ты сыт, свободен, тебе можно всё.

Что лучше?

Думаю, лучше держать армию в воспоминаниях, а жизнь жить по максимуму.

Прямо сейчас у меня на столе стоит всё то, о чём я мечтал. Водка, пиво, отличная еда с большим количеством белков, углеводов и всех тех позарез нужных организму элементов, которых нет в перловом супе.

Есть тонна времени, прекрасное тело, отличные родители, охуенные друзья.

Моя жизнь в данный момент есть средоточение всех мечт тех самых парней, которые в этот самый момент вздрачиваются в армии. На той заставе, на которой я служил. Вполне возможно, некоторые из них грезят о карамельках. Они получают приказ и въёбывают служить службу, носиться по сопкам, следить за китайцами и питаться перловым супом. В котором нет ни углеводов, ни белков, ни даже вкуса.

О, как же мне хорошо!

Звонок в дверь.

Цурик. Весь довольный. Был бы хвост, так и махал бы им во все стороны.

— Привет, друган! Братан, как я рад тебя видеть.

— Как? — спрашиваю.

И тогда он хватает меня в свои борцовские ручищи. И давай целовать в голову, в щёки. Прямо по-настоящему целует, от души. Потрясающе приятно, когда твой друг вот так тебя любит.

Обнимает меня, а сам поглядывает на кухню.

Жрать. Ну конечно, он хочет жрать. Он же борец, спортсмен и вообще вечно голодный тип.

Я, разумеется, отхожу в сторону.

— Всё жрёшь и жрёшь, — говорит Цурик, запихивая в рот подряд всю еду, что есть на столе. — Как… — Ложка салата с горкой. –…Ты… — Пошла котлета. — …Можешь столько… — Пельмешки один за другим. — …Жрать. — Запихивает колбасу, и вроде как рот полон, говорить не может. — Бу-бу-бу.

Я наливаю себе и Цурику, и, пока он вносит в свой организм пищу, мы смачиваем её алкоголем.

Я больше пью, Цурик больше ест. Он никогда особо не пил. Редко когда я помню его бухим в зло, в ад, в страшную степень.

Зато похавать он любитель.

Цурик ест самоотречённо, дико, практически до изнеможения, можно сказать, жрёт за всю хуйню.

Есть дети, которые плохо едят. Я знаю, как это исправить:

Их нужно собрать в концертном зале. Поставить на сцену Цурика. Поставить перед ним полный стол еды.

Не нужно будет ничего говорить, объяснять и анонсировать. Нужно просто собрать концертный зал плохо едящих детей, Цурика на сцену и стол еды перед ним. Дальше всё пройдёт само собой. Да так, что родители этих детей будут строиться в очередь, чтобы расцеловать его ноги.

Так хавает Цурик. Лучше сказать, упитывается. Усыщает свой организм, втаптывая в него не влазящую уже еду. Все эти белки, жиры, углеводы, которые нужны организму для строительства новых клеток.

И сколько он ест, столько же в нём клеток. Мышечных, разумеется. Ни грамма жира, сплошная мускульная масса. Прекрасно сложенная в отлично смотрящееся тело. А сверху — тонкий слой бронзовой кожи. Загар? Не совсем. Узбек. Мансур же. Живое, мускулистое тело, готовое на движуху в один счёт.

И мне приятно смотреть на то, как он хавает. Вот бы он ещё умел пить, цены бы ему не было.

А так… Единственный пацан, способный бодро бухать, — это я. Мне нет пока равных. Это огорчает. Потому что всегда ищешь подобных. Чтобы объединяться, чтобы не было так тоскливо, чтобы весь этот ёбаный мир не казался таким бездушным.

И всё же как здорово он ест. Я мечтал об этом зрелище в армии. В нём столько жизни, столько экспрессии!

— Ох, блять, и обожрался я. Ща лопну. — Цурик держится за живот так, как будто бешено объелся.

Это, естественно, неправда. Только кажется, что, если он говорит «Ща лопну», значит, в ближайшие несколько часов он не будет есть. Как только выйдем из дома и пройдём пару кварталов, Цурик начнёт искать еду.

Всегда так.

Он ест, выходя из дома, заходит ко мне и сначала ест, а потом здоровается. Когда мы на улице, Цурик покупает поесть в магазине. Когда заходим в гости к кому-нибудь, он намекает, что неплохо бы перекусить, или говорит прямым текстом, у некоторых просто идёт к холодильнику и молча жрёт.

В его распорядке дня штук двадцать приёмов пищи.

Главное — это хавать через каждый час в максимальных количествах. А потом газовать на полную. Он как танк, потребляющий тонны горючего и выбрасывающий ядовитые выхлопы.

Чаще всего, когда Цурик заходит ко мне и моя мама спрашивает: «Мансур, хочешь поесть?», а моя мама всегда так спрашивает, он отвечает что-то вроде: «Да не, я поел, ну если так, чуть-чуть». И понеслась.

— Чем займёмся сегодня? — спрашивает Цурик.

— Водка, бабы, дебош. Стандартный график.

— Нормальный график. Давай, наливай.

Вот стопудов он не особо хочет пить. Я прямо чувствую это. Когда тусуешься в компании реально пьющих пацанов, то чувствуешь, что следующий разлив в тему. Ты прямо ощущаешь, как их души просят. И твоя просит, и ты рад, что можешь дать своей душе возможность разделить её боль с такими же. А Цурик просто знает, насколько важен для меня алкоголь, и сам, впрочем, не прочь выпить.

Наливаю парочку. Замахиваем. Ещё по одной. Не люблю перерывы, когда они не требуются. Одну втрепали, пошла вторая. Бывает и третья. Бывает четвёртая. Ну, четвёртая — это уже максимум для подряд.

— Каспер сейчас приедет. Я сказал ему, что буду у тебя, — говорит Цурик, — он сюда и придет.

Цурик называет Гурьянова Каспером. Это пошло с детства.

Цурик, Гурьянов, бухло, чуток бабла и ветер в голове. Вполне заебательские перспективы.

Сколько лет я его не видел? Пять, шесть? Где-то так. Сначала я уехал учиться в Пермь на три года, потом в армию ещё на парочку. Значит, Серёга уже освободился. Интересно, какой он после второй сидки?

— Есть планы? — спрашиваю.

А Цурик весь уже на взводе. Принял парочку и включился. Энерджайзер, блять.

— В «Сайгон» пойдём. Сделаем из тебя клабера. А то ты что-то совсем армейский.

— Армейка — необыкновенно крутое место. И ты много потерял, не побывав там, — говорю я искренне.

— Армейка — отстой. — Цурик не менее серьёзен. — Надо колбаситься, надо клубиться!

— Что за «Сайгон»?

— Клуб. Самое нормальное место для съёма тёлок. Он тут недалеко, у «Форт Диалога».

Я никогда не бывал в клубах. Когда я жил в Перми, то их там было несколько. Они всегда были закрыты, и в них входили-выходили невероятно модные люди. Клубы, как мне тогда казалось, существуют для избранных. Для какой-то непонятной мне категории людей, живущих по неизвестным мне законам. Ни разу в жизни я не был в клубе.

Моя ночная жизнь состояла из рок-концертов и квартирников. Этого было не то чтобы вполне достаточно. Этого было более, чем я мог охватить. За ночь я не мог пообщаться со всеми, с кем возможно, сделать всё, что только возможно, и хотя бы поулыбаться всем девушкам в помещении я тоже не мог. Это было физически нереально.

Поэтому я даже не пытался попасть в ночной клуб. Со всем этим рейвом и наркотиками. Та движуха просто существовала в параллельной Вселенной, и всё.

Теперь я открою для себя этот новый мир. Интересно, какой он?

Пока Гурьянова нет, мы перемещаемся из кухни в зал с закуской. Сидим, пьём. Приходит Гурьянов. С ним Юра, Толстый. С которым мы жили в Перми.

— Толстый!

Как же я по нему соскучился. Я по всем соскучился!

Юра тоже соскучился и давай прижимать меня к своим телесам.

Смотрю, а с ним Гурьянов. В очках.

Гурьянов и квадратные очки в тонкой оправе несовместимы по двум причинам. Обе связаны с тюрьмой, хотя и не обусловлены ею.

Первая: Впервые Гурьянов сел за угон. Это был его образ жизни. Он угонял тачки ради развлечения, катался, разбивал, бросал. После одной из них его поймали и посадили в тюрьму.

Вторая: Когда Гурьянов вышел после первой сидки, то где-то через месяц шёл по улице пьяный в дрова. Случайно увидел в окне дома, мимо которого проходил, хачика. Крикнул ему: «О, хачик!» — и кинул хачику в окно кирпич. Хачик вышел к Гурьянову с огнетушителем, чтобы вломить этим огнетушителем. Гурьянов забрал огнетушитель и как следует вломил хачику. Сел за нанесение тяжких телесных.

Это были только те эпизоды его жизни, за которые его поймали. Два небольших эпизода из жизни, которую он вёл ежедневно.

Не может человек, настолько не заботящийся о своей свободе и чужой собственности, настолько заботиться о такой мелочи, как зрение.

В чём дело, Сергей?

— Серый, это что на тебе? Очки? — спрашиваю. — Мне мерещится, или у тебя реально на лице очки?

— У меня плохое зрение. Ничего особенного, — говорит. И так говорит, как будто отвечает на вопрос.

Вопрос не в этом. Вопрос в том, как так внезапно произошли настолько кардинальные изменения?

— Ты же раньше не носил, — заключаю я этот смысл в эту фразу. — Дай хоть потрогаю.

Трогаю.

— Да похуй было.

— А сейчас не похуй?

— О здоровье задумался.

Я обнимаю Гурьянова. Что бы он там ни изменил в своей жизни, я скучал по нему. Он был неподражаем. И таким навсегда для меня останется. Хоть сто очков на себя напялит.

— Ну что, парни, за Серёжино здоровье! Расти, Серёга, большим и сильным.

Выпили, закусили. Ещё выпили.

— Юра, а с тобой что?

— Что со мной?

— Ты жирный. Ты настолько жирный, что больше твоего жира меня волнует только, что там у меня с дверным проёмом. Ты, конечно, всегда был жирным, но в рамках нормы. А теперь ты просто пиздец!

Юра улыбается. Нечему тут улыбаться. Ходить-то стопудово сложно.

— Я люблю есть и не люблю спорт.

— Я тоже не люблю спорт. Однако же свободно прохожу в двери.

— На самом деле это обмен веществ такой. От природы, — говорит Юра.

— Ещё скажи, что кость широкая.

— Я вообще не жирный, я полный. А хорошего человека должно быть много.

— Ну не настолько же. Ты смотри: как ты зашёл, нам еле хватает места в комнате, — говорю.

Цурик втянул щёки, чтобы показать, насколько мало места. Даже его щёки не помещаются.

— Юра, ты просто пиздец, — говорит Цурик, щипля Юрца за живот.

— Ладно, хорош вы тут, — говорит Гурьянов со стопкой в руке. Он уже разлил.

Берём стопки.

— Ну, за жирную Юрину жопу! — мой тост.

— За его висячие сиськи! — Цурика тост.

Гурьянов качает головой, отечески улыбаясь:

— Давайте, дети, за то, что каждый решает за себя сам.

Но Гурьянов опоздал со своим тостом: мы выпили раньше, чем он открыл рот.

— Нихуя не успел! — замечаю я.

— Каспер опоздал. Каспер — лох. Ха-ха-ха, — подтверждает Цурик. И ржёт.

— Коры, блять. — Обнимаю Цурика. Обожаю его!

— Каспер понял, что отсасывает. Поэтому так морщится, — говорит мне на ухо Цурик, чтобы Гурьянов не слышал. И ржёт, сука. Вот же братан, в натуре!

— Я всё слышал, — говорит Гурьянов, как-то странно глядя на нас. Прилично, что ли?

Гурьянов немного смущается. Никогда не смущался. Что-то с ним произошло. Брюки, очки-здоровье, держится чинно. И даже мелирование! Мелирование!

— Серёжа, ты что за цивил такой? Что с тобой произошло? Где твоя невъебенная брутальность? Где тот опасный злой пацан, которого мы все любим?

Гурьянов немного стесняется, но, похоже, он прочно врос в свой новый образ:

— Да сколько можно? Взрослый уже.

Он на полном серьёзе. Внезапно. Был сама брутальность, стал сама плюшевость. Как это возможно?

— Серёга, ты такими словами не порть воздух в моём доме. Давай, соберись. Лекарство вот уже, готово.

Разлил. Пьём.

— Юра, а ты как? Как живёшь, что у тебя происходит?

— Женюсь.

Миниатюра «Прощай, молодость»

— Внимание, внимание, свежий выпуск программы «Неочевидное и вероятное!». Целиком посвящён Юре и его истории о том…

И тут яркая, сверкающая заставка с объёмными буквами: «Как я бросил жить и начал сосать хуй!»

Парам-пам-пам пам-пам-пам.

— Итак, Юра, расскажите — как? Как так произошло, что вы сами, по своей воле приняли кардинальное решение: Бросить жить и начать сосать хуй?!!

Аплодисменты, больше аплодисментов, телезрители и зрители в студии.

Но прислушаемся же к его загробному голосу:

— Ну, сначала я позвзрослел. Потом встретил Машу. И понеслось: утром на работу, вечером ужин, кино, спать. А на Новый год ещё интереснее: утром в магазин, вечером праздничный ужин, обращение президента, спать.

Гулкое «У-у-у-у-у-у!» по залу.

— Феноменально! Просто феноменальная жизнь у Юрия! Она полна приключений, загадок и-и-и-и-и-и-и-и романтики!

Женское «О-о-о!» и мужское «А-а-а!» по залу. Зал в экстазе. Сенсационное признание рвёт эфир.

*

— Зачем?! — Я даже руками трясу, спрашиваючи.

— Как зачем? Пора уже.

Пора. Как понять — пора? Есть то, что ты хочешь, и всё остальное — то, что мусор. Нет такого — пора то, пора это. Ты сам решаешь, сделать что-то или нет. Пора-пора-порадуемся, ёбта!

— Тебе тоже бы остепениться, — говорит Юра.

— Илюха. Ты один у нас распиздяй. Бухаешь, материшься. Все давно уже взрослые люди. Просто пойми это. — Серёга строит лицо чела, видевшего жизнь.

Но я-то тоже видел.

— Перебесишься. Ты только из армии, поэтому так. Сам увидишь, как станешь нормальным, взрослым парнем. Это жизнь.

Жизнь — это быть мужланом? Нет уж, кое-чего о жизни ты явно не знаешь.

— Серёга, ну ты просто Ванга какая-то. Что там ещё у меня будет?

Цурик, уж ты-то нормальный?:

— Братан, ты тоже с ними в этой секте?

Цурик, дожёвывая колбасу:

— Не. Нихуя. Я с тобой, брат. Я нормальный.

— Видишь, Серёг, не все. Давай вы как-то примете нашу сторону. Всё-таки вы в 52-м, не у себя на ЗЯБи, — говорю я Серому.

— Илюх, отдыхай. Ты всё правильно делаешь, — говорит Серый. — Потом такой возможности не будет.

— Эй, писюны, хорош нагнетать серьёзности. Всё проще. Я с вами, вы со мной, нам классно. — Я обнимаю их обоих, Цурик лезет сам. Братююююня! — А вот эти два взрослых ебальника лучше было бы оставить за дверью. Потому что party-time!

Я разливаю на всех:

— За холостятство! За жизнь без причины, и похуй на следствия!

Выпиваем. Мне пошло лучше всех, Цурик на втором месте. Юра и Гурьянов делят третье. И похуй. Это их дело.

Цурик стартует первым:

— Всё, меня колбасит! Куражиться! Трахаться! Давайте, погнали! Там тёлочки уже заждались!

Глава 5. Развлечения

— Выложите на стол предметы, содержащие металл.

Лицо этого охранника непроницаемо, как полиэтиленовый пакет. Попробуй сострить — и он обдаст тебя взглядом, до краёв полным презрения. Да такого, что холоднее льдов Антарктиды. Этой сраный уёбок зарабатывает практически неосязаемые пять штук в месяц, а ведёт себя как ёбаный Оби-Ван Кеноби. Так и подмывает всечь ему разок, чтобы вылетело всё это дерьмо из головы.

Тёлочки на ресепшене — та же хуйня. Вся такая охуенная, вся такая невъебательская. И осанка у неё есть, и заточка на обладательницу «Грэмми». Один раз ведёшь в приличное место, платишь за еду и бухло — и полетели ляжки в разные стороны, пошла рогаточка врассыпную.

Охранники по периметру. Тоже, блять, Джеймсы Бонды. Им выдали красивые наушники, которые прозрачные и спиралькой. Они видели их в боевиках и им льстит.

И все они смотрят на тебя, как на вшу, только потому, что в отделе кадров этого заведения получают зарплату, а ты платишь на входе, в баре и вообще в принципе платишь.

Но если вы такие охуенные, то почему вы паритесь тут, а не задаёте тон в правительстве?

Как бы там ни было, я внутри. В клубе. Впервые в жизни. Модная музыка, модный интерьер, модно одетые модные люди. И я, наиболее охуительный самец в чертовски крутом прикиде. Армейские штаны, берцы, обтягивающая чёрная водолазка с коротким горлом и лысая голова. Ни один моднейший комплект прикида не сравнится по крутости с моей упаковкой. Хлаааам.

— Что будешь, друган-братан? — спрашивает меня Цурик.

— Мне, пожалуйста, одну премию за самый неподходящий прикид. Первое место.

Только что осознал, что я её достоин.

— Да похуй, забей.

— Конечно, похуй. Коры же чисто. «Балтика», братан, троечка.

Цурик берёт в баре пива. Гопники, блять.

— Давай, отче, за пограничные войска. Единственные настоящие войска в мире.

Мы чокаемся и пьём пива.

Потому что никакие ракетные, десантные или пиздец вообще внутренние рядом не стоят с пограничными. Самыми настоящими и единственными вообще войсками на планете.

Мы сидим в баре у боулинга.

Здесь два бара. Один этот и один на танцполе.

Ещё тут, собственно, боулинг и, понятное дело, танцпол.

Боулинг находится недалеко от входа, вдоль него стоят столики, а у начала дорожек — бар. Отсюда можно попасть на танцпол, пройдя мимо входа. Там стоит сцена, как в школе в актовом зале, над сценой сидит диджей под самым потолком в нише. С другой стороны — снова бар, от которого ведёт лестница наверх.

Там сидят местные «взрослые». Типа, охуительные пацаны и девчонки, которые не танцуют, но потрясающе серьёзны, умны, продвинуты. Понятное дело, это ирония. Потому что все эти серьёзные ребята учились в моей школе. И с тех пор ничего не изменилось. Ну, может, они поустраивались на классные работы и получают классные зарплаты. Может, чем-то заправляют, как например, Ленар Шарипов, который работает в мэрии по протекции отца. Но что-то подсказывает мне, что в компании реально серьёзных пацанов и девчонок эти ребята будут выглядеть щенками с переломленными лапками.

А если не идти на танцпол после входа, то можно попасть в чилаут. В котором сидят другие люди. Там играет спокойная музыка и всё расположено к беседе. Там пьют чай, курят кальян, разговаривают или сидят молча. Люди в чилауте похожи на вегитарианцев. Или на овощей. Vegetarian aka Vegetable. Одно и то же, в сущности. Тихие, молчаливые, учтивые. Они ходят сюда посидеть, поесть суши и попить чай. Видимо, что-то в этом находят. Думаю, если пнуть одного из них, он просто перекатится на другой конец дивана, как картофелина.

Понятное дело, что в боулинг люди тоже играют. Раз он здесь есть. Они берут дорожку, заказывают коктейли и катают шары. Короче, какие-то дебилы вообще.

И вот все эти три группы людей густо отсасывают у четвёртой группы людей.

Тех, кто приходит на танцпол, бухать и трахаться. Клубы, насколько я понял, вообще созданы только для этого — нахуяриться и подкатить к противоположному полу, а потом уйти с ним домой, чтобы окунуться в случайное порево. Думаю, это не просто отличная, а вообще самая настоящая цель. Остальное — чушь собачья.

Мы бухаем.

Я и Цурик, рядом Гурьянов и Юра, которые пьют аккуратно. Я сканирую помещение на предмет прикольных девочек, которым можно вдуть, да и так мажу взглядом, знакомясь с изменившимся за два года миром.

Три хорошеньких молодых тёлочки сидят за одним из столиков, расположенных вдоль боулинга, смотрят на катящиеся шары, болтают. Вполне в моём вкусе.

— Цурик, сделай три «Отвёртки», пойду склею тех тёлок.

Цурик оформляет три «Отвёртки», я беру их и подкатываю к тёлочкам.

                                               ***

— …и там такая пуговка сзади большая, а на ней эмблемка… — обрывается на полуслове нежное создание с маленькими губками, поднимает вверх глазки. Когда видишь такое, резко понимаешь: в этом рту определённо не хватает твоего члена.

— Дамочки, как насчёт небольшого количества алкоголя и непринуждённой беседы с отличным парнем?

— Садись. Тебя как зовут?

— Илья. Вас как?

— Женя.

— Лена.

— Катя.

— Часто здесь бываете? — спрашиваю. Вопрос предельно бестолковый. Всегда его задаю.

— Да так, зашли ненадолго. Мы обычно в «Батыре» тусуемся, — Лена с ходу набивает свой ценник нулями, т. к. «Батыр» в Челнах — наиболее крутой клуб. — А ты почему так одет, скинхед, что ли?

— Чего? Скинхед. Какой там скинхед? Я защитник Родины, детка. Вернулся на прошлой неделе.

Вообще-то, я действительно выгляжу как скинхед. Но нужно маленько соображать, вообще-то. И не путать правильного пацана, получившего армейский шмот по долгу службы, с каким-то скинхедом, берущим армейскую одежду в магазине за деньги, чтобы выглядеть круто.

— Где служил? — спрашивает Женя и вызывает тем самым бурю воспоминаний. Положительных, конечно.

Я припит, недавно из армии, которую люблю всем сердцем, ну и…

Начинаю рассказывать про армию. В тему это или нет, мне похуй. Хотя это определённо не в тему. И всё же похуй. Меня очень волнует эта история. Всё рассказываю и рассказываю. Меня прямо несёт, как в русской тройке, запряжённой отборными жеребцами. И так я здорово себя чувствую, так мне нравится всё это, настроенное на армию ораторство, что я напрочь забываю о желании вдуть. Возможно, это потому, что армия дороже порева. Весь этот натуральный мужской быт несопоставимо дороже самок и всей этой межполовой хуйни.

Тёлки, наверное, считают иначе. Судя по лицам, что-то типа этого.

Лена: «Ну и дебил! Нашёл, о чём разговаривать с девушками. Вроде хорошенький, а такой даун. Армейский. Уже долбаный час сидим, а никто путный клеить и не собирается. И тут этот служака».

Катя: «Что за дурак? Неужели у меня на лбу написано: „Дура“, что ты ко мне подкатил? Зачем я отшила Костю? У него хоть денег полно. А этот… Ну кому в голову придёт напялить армейские ботинки с камуфляжем в клуб?»

Женя: «Какой милый, искренний парень. Хотя при всей своей душевности, конечно, он хочет только засадить. Это мы все знаем. Что, лапочка, трахаться хочешь? Так научись быть интересным сначала. Переоденься, в этом прикиде пролёт обеспечен. А может, это я такая критичная. Сижу тут с этими овцами, жду мачо на мерине? Общаюсь с мажориками, которые тратят деньги своих папочек? Сосунки, даже защищать не станут, случись что. Этот сможет, но он такоооой не мооооодный».

Но мне-то вообще параллельно, что они думают, даже если совпало. Подошёл вдуть, пробило на армию, похуй, пляшем.

И вот я долбаный час рассказываю самые важные свои мысли. О друзьях, сослуживцах, с которыми вместе тянул лямку, выручал их, они меня выручали. О чисто мужской компании, в которой ты обретаешь то, чего никогда не получишь здесь. И даже сам как-то удивляюсь своему напору. Потому что до армии я был совсем другим человеком. И считал вот такие вот рассказы унылым говном. А сейчас сам говорю об армии и чувствую себя прекрасно.

Я — Колумб, открывающий этим аборигенкам новый дивный мир мужской души.

— А у вас в армии была дедовщина? — спрашивает Женя с вот этой вот сраной интонацией — «уж-мы-то-знаем-что-это». Это очень плохой вопрос, девочка, очень плохой.

Вот бестолочь. Вечно у этих бестолковых пилоток только одна ассоциация с армией. И всегда негативно окрашенная. Дедовщина, считает она, — это когда «избивают». Так бесит, что прямо тут же хочется пнуть ей ногой в голову. Чтобы вот эта мысль вылетела напрочь.

Она поднимает потрясающе важную тему, но своей узколобой нелюбопытностью тут же опошляет это священное, можно сказать, действо. Хотя даже рядом не представляет, что такое дедовщина и сколько она реально значит для пацана.

Пара телерепортажей об «армейском беспределе», пара видео, на которых старослужащие бьют молодёжь. Пара нытиков, вернувшихся из армии. И вуаля: «Дедовщина» быстрого приготовления, просто высыпи в мозг и залей кипятком. В результате она, как и тысячи оголтелых тёток, осуждает этот эпизод важнейшего в жизни мужского воспитания.

А что на самом деле? Была ли у нас в армии дедовщина?

Когда дед, старослужащий, учит духа, только призвавшегося, тому, как правильно вести себя в мужском коллективе. Было ли это у нас?

Обучение. Неофициальное, не лимитируемое рамками закона, а оттого максимально реалистичное. Было ли оно? Потому что ключевое слово здесь не «насилие», а «обучение».

Как разговаривать, как поступать, какие принимать решения и вообще, что это такое — мужской мир. Когда ты отслужил год, то знаешь о нём всё. Ты живёшь в нём, вращаешься, ты понимаешь, какие движения происходят среди простых пацанов, чем живут офицеры, чем руководствуется командир взвода, выполняя свои ежедневные обязанности. Ты понимаешь всю пищевую цепочку от духа до генерала армии.

Прослужив год, ты проникаешь в самую суть мужского мировоззрения, мужской миссии, цели существования и методов реализации чисто мужских амбиций. Осознание взаимодействий между отдельными самцами становится частью тебя, ты перепрограммируешься из вымышленного гражданского мира в натуральный, чистый мир естественной мужской природы. В самую дичь ты заходишь, призвавшись, и через год она — часть тебя. Ты доктор наук по мужской природе.

И вокруг тебя такие же пацаны.

Вы в теме, вы при деле, вы в деталях шарите, знаете, как это работает. И, зная механизмы, устройство условий, в которых живёте, вы реализуете свои собственные жизненные мужские миссии, раскрываете свой первобытный потенциал. С ним ты пришёл в мир, он — единственное, что у тебя есть. Он — ключ ко всему, что ты должен сделать в жизни.

И тут в твою понятную компанию приходят пацанчики, которые вообще не при делах. У них в голове каша, они не способны ни брать ответственность, ни принимать решения.

Они движимы другими правилами. Гражданскими, в которых за тебя всё решено. Где есть закон, который тебя защищает, и профессия, которая тебя кормит. И со всей этой неспособностью на поступок они приходят в твой новый дом на равных правах.

Потому что шакалы следят за равностью этих прав. Старшины-то понимают, они живут с нами, они делают всё правильно. Но штабные офицеры… У них всё иначе. На них распространяется устав, в котором прописан каждый взмах рукой. Но который, к сожалению, не работает в реальности. Да, там всё продумано, до деталей. Но в теории. В вакууме.

Устав — это для идеального мира, населённого покорными баранами. У них нет миссии, нет харизмы. Они делают то, что нужно, и не испытывают личных амбиций.

Устав не работает в реале! Потому что все мы разные. Мы не равны. У каждого из нас свои цели и потенциалы.

Взять меня. Я здоровый белый пацан, с отлично работающей головой. Меня нельзя равнять с тупым якутом или с чахлым задротом. Нельзя равнять с громилой с Кавказа. С инвалидом, парализованным, овощем. Я способен делать то, что не способны другие. А другие способны делать то, на что не способен я.

Мы не равны.

Мы все разные.

И если один может часами тянуть носок, отрабатывая строевой шаг, то у другого от этого кружится голова, и он падает в обморок, а в третьем нарастает злость и агрессия к тем, кто заставляет его тянуть носок.

Шакалы требуют равенства, воспринимая солдат за послушных роботов. Солдаты живут в своей реальности, не принимая шакалов и делая вид, что всё ок.

Потому что иначе дисбат.

Штабной офицер считает, что может положиться на солдата в войну. Солдат понимает, что, случись война, он может рассчитывать на пулю в лоб тому штабному пидарасу, который дрочил его на срочной службе.

Думаю огромное количество пацанов, с которыми я служил, воспользовались бы возможностью, случись война, и истыкали бы тело нашего начальника штаба штык-ножами.

Думаю, лично я разрубил бы ему лопатой лицо напополам. И, когда бы это происходило, вряд ли бы сработал устав, согласно которому, неуставные отношения между солдатами и офицерами запрещены.

Почему так?

Потому что свод правил, придуманный для вакуума, не работает в реальном мире. Здесь, в реальности, нам насрать на уставы и законы. Мы соблюдаем их отчасти, чтобы просто не попасть в тюрьму. Ведь мы живые, наше время ограничено, и мы хотим успеть как можно больше.

Поэтому на войну не отправляют штабных офицеров. Их там просто нахуй поубивают.

Простой пример. На одной из соседних застав пацаны привязали старшину к носилкам и сожгли в печи.

Зверство? Дедовщина? Беспредел?

Он сам напросился.

Быть пидарасом, какого свет не видывал, и считать, что с тобой ничего не случится, — это же отчаянный крик: «Избавьте мир от меня! Я мерзок!»

Дедовщина была у нас в армии?

Конечно, была.

Как иначе жить с теми, кто нихуя не понимает? У кого, блять, розовые очки и мамины пирожки в заднице? Объяснять, учить, раскладывать, ну и пиздить, если не доходит.

В армии нет времени на установление психологического контакта. В армии каждый за себя и своих пацанов. Оступился — схавали. Не нашарил себе нормальной еды — голодный, не подсёк нормальной одежды — ходишь как обормот.

А это прямой намёк на то, что ты лох и тебя можно задрочить.

Элементарно: автомат с кривым дулом, если проебал момент и взял что дали. Потому что остальные уже сообразили себе автоматы с ровными дулами.

Ты целый день в движении, как волк, рыщешь. И к году службы это уже становится буднями. Ты просто делаешь то, что нужно, чтобы быть в порядке.

И тут дух.

Который, мало того что не выполняет свои обязанности, ещё и тебя палит. Конечно, ты ему всечёшь. И твои пацаны всекут по разу. Если он ёбаный тормоз, ему вообще приходится вламывать каждый день, пока не придёт в сознание и не поймёт:

Нужно двигаться, нужно шарить, нужно ловить момент.

Не нужно думать, что за тебя всё произойдёт само. В глазах офицера ты слаб, я силён, если ты лажаешь — офицер нагибает меня. Я тебе за это втреплю так, чтобы ты раз и навсегда забыл что такое — подставлять мою задницу.

Может, это и неправильно, но армия держится на этом. Именно благодаря этому туда заходят пацаны, а выходят мужчины. Либо шлак, который показывают по телику в передаче «Меня били в армии, мама, помоги».

Была ли у меня в армии дедовщина? Слава Богу, что была!

— Была, — говорю. — Дедовщина — это, в первую очередь, порядок и дисциплина. Без неё армия превратится в помойку. Каждый будет делать что хочет. А это беспредел, это неправильно. Старший должен учить младшего. Это же не детский сад, а мужская школа, защита Родины. В армии мальчики становятся мужчинами.

Нахуй я это говорю ей? Вот нахуй? Потому что это правда. Потому что эта ёбаная пизда должна услышать правду.

— Но ведь не гуманно бить других людей, издеваться, — Лена выделила главное. Объём мыслительного ресурса в голове ровно куриный.

В армии не гуманно, а на улице похуй, можно?

Почему тёлки, которые считают армию негуманной, не обламываются встречаться с бандитами? Потому что тачка, нормальная еда в ресторане и пиздатые квартирные условия?

Типа, окупает?

В школах дети издеваются друг над другом. Ты сама, наверное, издевалась над лохушками. Уж хотя бы подъёбывала. На работе босс издевается над работником. В тюрьмах издеваются над заключёнными. Развитые страны издеваются над отсталыми, закатывая войны и сбрасывая бомбы. Мы сдираем с животных кожу, чтобы шить одежду, в которой зачастую нет особой необходимости. Мы пропускаем через коров ток, чтобы есть их плоть. Мы выливаем отходы химического производства в девственно чистые озёра, чтобы иметь пластиковые стаканчики. Мы убиваем атмосферу, потому что нам нравится быстро ездить на машинах.

Мы, блять, варвары.

И пара замученных до смерти лохов в армии вообще не колышут всей этой ситуации. Даже, блять, не создают колебаний.

Так какого хуя вся эта «гуманная» общественность льёт галлоны слёз по паре отщепенцев, вскрывших себе вены или забитых до смерти?

Почему, блять, из миллионов служивших находится лишь пара ущербных, которые во всю глотку вопят, как их избивали, и все слушают?

Почему их никто не презирает за неспособность защищать Родину?

За отсутствие мужественности, решительности и вообще всего того, на что можно положиться в трудную минуту.

Почему ты их жалеешь, дура?

Ведь, если в стране начнётся замес, эти вот твои толерастические пидарасы будут первыми же висеть на колах с отрезанными головами. А нормальные пацаны, взращённые правильной дедовщиной, будут рисковать жизнью, собственной, своей, единственной.

И ради чего?

Ради того, чтобы ты жила и спокойно рожала. Чтобы могла рассуждать о чём-то вообще, а не была изнасилована в разбомблённом здании, выпотрошена и набита соломой, как чучело.

Вся страна, блять, сочувствует парочке таких, с которыми не то чтобы в разведку, которых ещё при рождении нужно было скинуть со скалы. Чтобы не рисковать нормальными.

И почему никто не слушает тысячи русских солдат, счастливых тому, что отслужили, вспоминающих армию с удовольствием, благодарных ей?

Или наше мнение не в счёт, т. к. близко не перевешивает слюни и сопли?

Ёбаные вы пидарасы. Мы формируем армию, и наше мнение не в счёт?

Ну тогда я скажу: «Пацаны! Братья! Красавчики! Мы всё сделали правильно!»

Не трогайте, блять, нормальных пацанов. Не трогайте тех, кто служил и надеялся только на себя. Кто своей службой доказал, что он мужчина. Кто, сука, не испугался армии, дедовщины и прочих соплей, а пошёл, увидел и победил. Вы нихуя не знаете. Даже грамма не знаете, что такое дедовщина! Не высказывайте своё тупое мнение, а завалите ебало, пока целое!

— Насилие не входит в обязательную программу. Получает только тот, кто не понимает по-хорошему. Это такое классное средство, чтобы доходило с полпинка. Всё функционально.

— И ты бил? — включила чисто женскую броню Лена.

С одной стороны, можно отстаивать свою позицию, но с другой — молодая пизда. Перед ней что ли отстаивать?

— Я не сторонник насилия, так скажем.

— У меня брат сейчас служит в армии. Вот недавно ушёл. Андрей. Его там сейчас бьют?

Да стопудов, прямо в этот момент ломают об голову табуретку.

— А он вообще нормальный, соображает? — спрашиваю.

— Конечно, соображает. Он же не дебил, — смеётся Катя.

— Ну тогда всё ок.

— А-а-а. Я отойду ненадолго.

Ушла, чтобы не возвращаться.

— А вы, девочки, чем вообще занимаетесь? Учитесь? — даже не знаю, зачем я это спросил.

На что Лена отвечает, глядя в сторону:

— О, смотри, Кирюша. Кирилл!

Она смотрит на парня, стоящего возле входа и выглядящего как явный пидор. Что совсем не мешает ему стоять рядом с фигуристой тёлкой и весело базарить.

Заметив Лену, он машет ей рукой. Легко, непринуждённо. Как обычно машут девушке, которую не трахают.

— Пойду, поздороваюсь, — произнесла герла, встала и удалилась. Также чтобы не возвращаться.

Мы остались с Женей вдвоём.

— Что-то странно вы все сваливаете. Ты тоже сейчас срулишь?

— Нет, можем поговорить.

А я и не знаю, о чём говорить. Все эти мысли как-то… Как-то всё это неправильно. Что-то здесь всё не то. Общение не строится само собой, а я понятия не имею, о чём говорить дальше. Никогда так не было. Точнее, было, но я в таких случаях обычно уходил сам.

Обычно, ещё до армии, бывало так: я подхожу к девушке (или она ко мне), мы оба настроены на еблю, и весь разговор ведёт к ней. На полунамёках, интонациях, на инстинктивных действиях всё движется к общей цели. И тема разговора обычно не имеет значения. Это же не поиск истины, верно? Это дорога к постели. Неважно, чем ты соблюдаешь приличия, важно просто соблюдать их. Дать понять через речь, что, да, ты относишься к ней уважительно, не будешь пиздить, трахнешь как следует и покормишь. А тут же нет никаких сигналов. Тихо, как в пустой тёмной комнате в тысячу квадратов с толстыми стальными стенами. Маршрут не виден. Что делать?

— О чём тебе интересно? — спрашиваю. Задаю этот наиболее дурацкий вопрос.

Ничто ни к чему не движется. Но уйти мне что-то мешает. Да не что-то, а конкретно: доказательство моей мужской состоятельности. Доказательство самому себе, что я могу развести любую тёлку.

Причём никогда так не было. Я никогда не разводил любую. Только готовых, настроенных.

Их было большинство, но не все же.

Попадались тоже вот такие глухие случаи. Некоторым был неинтересен я, некоторым вообще ебля. И всегда я просто уходил. Или говорил прямо: «Мы разные, нам не по пути». Или отнекивался: «Пойду посмотрю, что там». Или просто: «Пошла нахуй, тварь», когда была внешняя агрессия или пренебрежение.

А теперь я как заключённый в своей мужской доктрине. Потому что все два года я считал, что меня здесь любят и ждут. Потому что до армии я пользовался успехом у баб. И в течение армии раздул этот успех до таких размеров, которые поглощают в себя всех ныне живущих самок и тех, которые должны только родиться.

— Не знаю, сам предложи.

Дерьмовая ситуация. Уйти не могу, продолжать тоже. Развлекать её у меня также нет ни малейшего желания.

Эй, подруга, подкинь дровишек. Ты что такая чахлая? Сидишь, как перед телевизором. Я уже дал представление, давай и ты что-то. Хоть как-то, хоть что-то просигнализируй. Сидишь, как барыня, как, блять, дерево.

Не думаю, что ты останешься при своей несокрушимой отречённости, если я прямо здесь вдую в твоё дупло. Ну, раз тебе не всё равно, давай уж, включи что-нибудь.

— Ну конечно, об армии. Ты разве не видишь? Я дембель. Я ничего не знаю о том, чем вы все сейчас живёте. Давай, просвети немного. Намекни хоть.

Она состроила такое лицо, как будто тоже уйдёт прямо сейчас. И ушла бы, но не успела, так как подошла её приятельница.

— Привет, красотка, как дела? — поприветствовала подошедшая цыпа Женю, прижавшись к ней и поцеловав.

Молодые самки любят это — целовать друг друга.

— Привет, детка, неплохо. Вот, с нашим защитником познакомилась. Илья.

Ну хоть имя запомнила.

— Салют, Илья, я — Инесса. Какие у тебя штанишки клёвые…

Ну вот оно! И сигналы, и правильная речь. Это ведь ничего не значит. Ей плевать на мои штаны. Она сигнализирует свою готовность к общению. И это классно.

Женя так посмотрела на неё, типа: «Ты правда считаешь их клёвыми?», но похуй на Женю. Инесса смотрит на меня, и мой хуй мгновенно реагирует. Он кричит мне: «Илюх, Илюха, Илюня, вот оно! Вот оно, хозяин! Пизда! Давай вдуем ей. Давай вдуем!»

— Да у тебя тоже ничего, — говорю и слегка дёргаю за бретельку на поясе.

Инесса немного отшатывается, но всё в норме.

— А тебя правда зовут Инесса, или ты придумала?

Инесса улыбается:

— Родители придумали. Нравится?

— Очень. И ты нравишься.

Тут подходит Олег.

— Здорово, друг. Как дела? Дамы, что вам рассказывает этот дембель? –спрашивает Олег.

— Да всё про армию, — жалуется Женя и, найдя реальный повод свалить, делает это. — Теперь вас трое, надеюсь, без меня вам не будет скучно. А меня там зовут. — Показав рукой в неопределённом направлении, она в него пропадает.

Дурой меньше.

Олег садится рядом, и так хорошо мне становится, так спокойно. Свой человек среди чужих тёлок. О которых я ничего не знаю и особенно не собираюсь узнавать. Валила бы ты, Инесса, насрать мне на твои штанишки. Хоть и хреновый, но Олег свой, а это мне сейчас очень нужно. Особенно учитывая тот факт, что Цурик, Гурьянов и Юра уже куда-то рассосались.

— Парни, я пошла. Удачи, — говорит Инесса честно.

Ну вот и славно. В переполненном народом клубе мы остались вдвоём.

                                                ***

— О чём ты с ними разговаривал? — спрашивает Олег.

— Об армейке.

— Ты дебил, что ли?

— Иди ты нахуй. Ты сам дебил. Я люблю армейку, и мне насрать, что о ней думают какие-то клуши.

— Но армия никому не интересна, кроме тех, кто сам служил, — говорит Олег.

— Но мне-то насрать на это. Мне она интересна, — говорю я, — значит, тема «Армия».

— И что ты получаешь? Видишь, какая реакция. — Олег показывает в сторону, уносящей рабочий зад, Инессы.

— Ну, блятьььь.

Пауза.

— Да.

Пауза.

— Всё, мне нечего добавить.

— Я тоже, когда дембельнулся, ни о чём другом не мог разговаривать. Целый год мучился. За два года так привыкаешь, что остаётся на всю жизнь. До армии одни законы, в армии другие. А ты уже не ребёнок, ты сформировавшийся. Привыкаешь жить по-новому, по новым понятиям, новым устоям. А потом, когда ты уже не можешь жить по другим правилам, тебя отправляют туда, куда ты рвался, — домой. Ты думаешь, что дома — рай, приезжаешь и становишься инопланетянином. Твои армейские законы тут никому не нужны.

— Они правильные, а значит, нужны везде.

— Знаешь, друган, почему в армии в почёте честь и достоинство?

Ну пиздец, блять, гардемарин ёбаный.

— Потому что тебе плевать на своих начальников и ты не прогибаешься, а показываешь своё истинное лицо. В армии ты ведёшь себя так, как считаешь нужным. А на гражданке работа, за бабло ты въёбываешь, и тебя могут уволить. Ты можешь не сделать карьеру, ты можешь не заработать себе достойную жизнь. Плюс семья. И ты прогибаешься под своего босса, под жену, под её родителей, под друзей с работы.

Вещи-то правильные говорит. Не спорю.

— Когда ты приходишь домой с армии, два раза научившийся жить по-новому, тебе снова надо переучиваться. Да к тому же те, что были пиздюками, выросли и считают себя взрослыми. Сила на стороне гражданских. А ты один со своими друзьями. И тебе по-любому надо научиться новым правилам, чтобы жить. А ещё сейчас не стрёмно косить от армии, отсиживаться, когда другие рвут жопу за спокойную жизнь их родственников, их девушек. Да и девушки по большей части считают, что нормальным пацанам в армии делать нечего. Что те, кто их защищает, просто не смогли отмазаться. В их тупые бабьи мозги не укладывается мысль, как может парень, плюнув на своё спокойствие и расслабленность, пойти отдавать долг Родине.

— Которого ты не занимал.

— Вот именно! Они думают, что армия нахуй не нужна, они думают: «Пусть придумают роботов». Они думают, что нет войны, что раз по ящику говорят, что всё спокойно, значит, никакой войны нет и не будет.

— Олег, заебись сказал. Ровно. Не ожидал от тебя.

— Ну, жизнь…

— Давай только без этой вот многозначительности. Это был просто комплимент. Скажи лучше, как перестроиться по-быстрому? Дай рабочий рецепт, — спрашиваю.

— Да ничего особенного. Просто расслабься. Пройдёт само. У меня прошло и у тебя пройдёт. Даже быстрее, чем у меня. Ты же парень не промах.

— А долго это обычно длится? Я сейчас чувствую себя каким-то деревянным деревенским парнем рядом со всеми этими модными современными людьми.

Всегда всё принимаю близко к сердцу. Реагирую мгновенно. Может, сложи я хуй на это неудавшееся знакомство, само бы прошло. Но тогда это был бы не Илья Чернецов.

— Вообще не думай об этом. Всему своё время. Ты, главное, знай, что это пройдёт. И что мы рядом.

Теперь я чувствую себя ещё и тормозом. Сижу тут и слушаю Олега, Олегодруга, блять. Небольшое облегчение, а взамен — более глубокое разочарование собой. Ладно, хоть не один.

— Я слышал, как Илья вдул Олегу. По шороху. — Цурик, незаметно подобравшийся к нам и шепнувший это так, чтобы никто, кроме нас, не услышал.

— Это ты сам себе вдул, нагнул хуй и вдул в своё мохнатое очко, оттуда и шорох, — говорю.

Цурик выдержал паузу, широко улыбаясь своей белозубой гостеприимной улыбкой.

— Друганы, вы расселись тут, как два старых кобеля. Стопудов дрочите через карман на молодых тёлок.

— Цурик, сучка, катись лучше со своими пошлыми остротами. Друга поддержать надо, а ты масла в огонь подливаешь.

Вот он — этот мужланский базар. Вот он — Олег.

Нахуй эту минутную слабость. Нахуй Олега.

— Олег, я, конечно, благодарен тебе за поддержку, но иди ты сам нахуй. В пизду тебя, только хуже от этих вот понимающих жестов. От всей этой братско-понимающей поебени.

— Е-е-е, братан! — говорит Цурик. — Танцпол ждёт тебя. Пошли зажжём, порвём «Сайгон» ёбаный. — Весь в нетерпении, бурлящий гормонами, Цурик, не терпящий возражений.

— Конечно, дружище, в пизду уныние.

— В пизду, Илюха! Прямо туда! В пизду-у-у-у! — Он больше не старается избежать косых взглядов.

Залпом допиваю свой коктейль, и мы активно движемся на танцпол.

                                               ***

Но перед входом туда моё внимание захватывает девушка.

Она стоит у входа на танцпол, прижавшись спиной к стене. Ничего не делает, просто тупо стоит. Смотрит вперёд, и всё.

В её взгляде нет ничего, кроме абсолютной пустоты. Сквозь глаза, как через стекло, просвечивает вакуум, полное отсутствие чего-либо. И это не наркотики, а само её существо. Отсутствующее, пустое. Вот её фигуристое тело, вот приятное лицо, немного одежды и опустошённость, бегущая по венам, не посылающая в мозг сигналов, не генерирующая, не созидающая, безразличная.

Классная, сексапильная, выпирающая во все стороны упругими округлыми формами. Одетая в минимум одежды, свободно свисающей с красивого тела, с безупречной кожей. Рельефные ноги, высокая грудь, плоский живот и ни грамма жира. И даже пупок — маленький, аккуратный, как вишенка на торте.

Мгновенная похоть ударяет через глаза прямо в центр моего мозга: трахать, трахать, трахать. Выдалбливать из её прекрасного тела всё это безразличие, всю эту пустоту и отсутствие целеустремлённости. Затрахать до полного обнуления ума. А потом наполнить до краёв спермой, зародить в ней пульсирующую, горячую жизнь.

И что же? Я иду к ней?

Я подхожу и беру за жопу?

Я подхожу и завязываю беседу?

Я подхожу и начинаю флиртовать?

Хуй там! Я прохожу мимо.

Она смотрит в упор на меня. Я смотрю в упор на неё. Мы смотрим друг на друга, и оба знаем, чем это может кончиться. Она меня хочет. Мои инстинкты считывают её желание моментально. Она смотрит на меня и покачивает головой в такт бита, орущего вокруг. Она не улыбается, не кривится, она вообще без мимики. Она просто смотрит на меня так, как смотрят на секс. Я хочу её. Она мне нравится.

И я прохожу мимо, не разрывая контакта глазами.

Вот оно, моё слабое место: неумение держать удар.

Я просто не умею это делать. Сколько меня ни бьёт по жизни, я так и не сумел научиться.

Конечно, у меня масса сильных мест, окупающих слабые, ахиллесовы пяты. Например, я сначала делаю, потом думаю. Я из тех, кто прыгает в реку сразу. Я быстро включаюсь в игру. Есть игра, она мне интересна, всё, я в ней. Иду до конца, если впрягся. Я не брошу то, что мне нужно. Кроме того, если я вижу, что всё тлен, — бросаю сразу. Я не тяну разбитое корыто из жалости. Это отличные сильные качества, которые делают мою жизнь крайне привлекательной. Но вот меня отбрили тупые малолетки, и я в нокауте.

У меня началась рефлексия.

Почему они это сделали? Что делать дальше? Как было бы, если бы?..

Я ненавижу это дерьмо, но оно часть меня.

Единственное, что я могу сделать, чтобы хоть как-то побороть самокопания, — оттянуть их подальше.

Конечно же, алкоголем. Чем ещё? Внешними стимуляторами. Чем-то чистящим голову от мыслей и оставляющим только инстинкты.

Правда, существует ещё одно, вообще-то сильное и позитивное, качество, которое, несмотря на всю свою пользу, мешает в дублении могза бухлом: я умею пить. Я могу выпить очень много, но моя сущность сильнее любого бухла. И если что-то засело во мне серьёзно, то никаким бухлом не вышибешь. Надеюсь, это не тот случай и мой алко-лайфхак сработает и в этот раз.

— Пойдём, жахнем! — орёт в ухо Цурик и тащит меня к бару.

Дверь на танцпол открыта, и нихуя не слышно от громыхающего бита.

Провожая бабу взглядом, я с радостью следую за другом. Потому что получил удар. Потому что не сумел оправиться. И потому что нужно срочно залить это дерьмо свежей порцией алкояда.

Интересная, кстати, аналогия: алкояд как нечто, убивающее ум. В смысле очень функциональная идея. Захотел убить какое-то количество ума — принял какое-то количество алкояда.

А что есть ум? Ум — это всё же способность мыслить, или ум как хранилище любой рандомной информации?

ХОРРРРООООООШ!

— Вот этого. Парочку, — говорю я бабе-бармену, показывая название чего-то китайского.

Она одета в китайскую народную одежду, и у неё ебальник на первую леди Европы. Вот же корррровы!

В глаза бьёт мелькающий свет, туча улыбающихся пьяных людей сжимает друг друга, в том числе и меня, в плотный ком, пульсирующий в такт музыке.

Народу.

Как.

Грязи.

Просто битком. Не протолкнуться. Все пьяные, все на чём-то. Музло орёт просто бешено. Кругом обтянутые трикотажем женские жопы и мужские плечи. Вокруг меня склизское поревное месиво. Почему я не зашёл сюда сразу?

Пью из длинного тонкого стакана. Слабовато. Надо добавить.

Эй, да я могу просто сейчас выпить парочку да вернуться к ней. Стопудов она там стоит. Просто чутка выпью да вернусь. Любую ситуацию можно реанимировать. А заебись коктейль, забирает — кайф.

— Повторить! — кричу я в бар.

Девушка, одетая в китайскую одежду, смешивает мне третий коктейль. Пью залпом.

— Ещё!

Конечно, она меня не ждёт. Она вообще меня не знает. Можно ли прочитать через взгляд всю историю дальнейших отношений, которые могут произойти?

Да. Можно.

Я точно могу.

В армии я по взгляду определял, что за человек стоит передо мной. Я читал зашифрованный код через глаза, смотрящие на меня, и выделял тех людей, с которыми точно могу общаться, иметь что-то общее, держаться вместе. Быстро, за пару секунд, я определял нужных пацанов, и всегда это было безошибочно. А дальше — ничего сложного:

— Привет. Я Илья. С Татарстана.

А потом оказывалось, что у вас одинаковые интересы и взгляды на жизнь. Это колоссально важно в армии — держаться с кем-то, не быть одному, общаться с людьми, разделяющими твою позицию, полагаться на них и давать им возможность полагаться на тебя. И одного взгляда в глаза всегда было достаточно, чтобы вычислить своего человека. Всегда. В том числе и до армии. Там это внутреннее чутьё только обострились.

А эта тёлка. Она доверяет чутью? Потому что если да, то она точно меня запомнила. И она подождёт.

Или это только я так думаю? Только я могу на это надеяться? Потому что она ведь такая же пустая, как все эти люди. Которым обязательно нужен текст, жесты, одежда, аксессуары и ещё тонна чисто физических атрибутов и носителей информации для того, чтобы что-то понять.

Мне не нужно ничего говорить, я вижу насквозь, вглубь. Даже когда меня обманывают, я вижу настоящий смысл, реальное состояние дел.

— Ещё, — я заказываю ещё один коктейль, потому что прямо сейчас я ненавижу всех окружающих меня людей за эту непробивнуть бестолковость. — Дайте мне ещё! Ещё! Дайте! И сигарет!

— Каких?! — орёт девушка-бармен.

— Нормальных! «Мальборо»! Красного!

Курить, чтобы быстрее забрало. Курить и добавлять. Бляяяять, что за хуйня со мной творится? Выбивать это дерьмо из себя!

— Ещё! Ещё! Ещё! Ещё! Ещё! Скорее! Ещё!

В топку, в топку, в тоооооопкуууууууу!!!!

Всё, нахуй, слиться с толпой. С радостным Цуриком, прыгающим в своей обтягивающей белой футболке, улыбающимся своей белозубой улыбкой. С Гурьяновым, мерно и степенно отстукивающим ногами ритм, держащим осанку и глядящим точно перед собой через свои прямоугольные юриспруденческие очки. С Юрой, аккуратно качающим своим толстым женатым телом. С пустотелой челнинской молодёжью, ищущей спаривания, любви и одобрения. Просто двигаться, демонстрировать мужскую харизму, активное начало. И делать вид, что не знаешь цели этого действия:

Спаривание.

Все ходят на дискотеки только для этого. Продемонстрировать физические способности тела, скорость реакции, умение улавливать настроение. Простой биологический процесс.

Нет. Не могу.

Я знаю, для чего это делается.

Я знаю. Я до плача это знаю!

И не могу выкинуть из головы это знание. Я не вижу в этом смысла. Мне неприятно быть в толпе, доказывающей друг другу настолько примитивные вещи. Мне вообще неприятно доказывать что-то о себе. Я тот, кто я есть. И если кому-то это непонятно, то мне всё равно. Думай обо мне что хочешь, я всё равно останусь тем, кто я есть.

Я ухожу. Мне очень плохо.

Гурьянов чувствует себя в своей тарелке. Он свой. Он так же, как и все, не осознаёт причины своего поведения, но ведёт себя именно в соответствии с кодом. Даже он, бывший зонщик, находит эту среду привычной. Хотя до тюрьмы был страшным человеком. Грабил, калечил, мог угнать за ночь несколько тачек. Он был из тех, кто берёт своё, ломая возражения. Он не доказывал, он просто бил и забирал. И даже навязывал свои правила другим: просто мочил парней за одну неправильную причёску. Почему сейчас он так спокоен в этой среде, почему он надевает модную одежду? Почему он мелированный? Почему он соответствует? Ведь все эти люди ещё пять-шесть лет назад расценивались им как жертвы, терпилы. Почему он живёт по их правилам? Ведь он завоеватель!

И почему Цурик? Он всегда был спортсменом. Ходил на три тренировки в день, стремясь к титулу чемпиона России. Когда я, будучи школьником, в поисках себя ходил на концерты, тусовки, квартирники и вращался в ультрамодных кругах, Цурик никогда не ходил со мной. Он постоянно отказывался.

Отказывался. Постоянно.

Один-единственный раз он согласился пойти и целый час молча уходил в себя, потом не выдержал и пошёл на тренировку. Его никогда не интересовала эта прожигающая время движуха. Всё это пьянство и блядство. Его интересовали пот и боль в мышцах, сломанные уши и борьба с незнакомыми пацанами, стремящимися уложить его на лопатки.

Они все в этой теме. Каждый из них делает всё правильно. Каждое движение в точку. Даже Юра, женатый и толстый — он в этой струе, не выбивается ни на каплю.

Здесь каждая особь знает своё место, свою дорогу и список разумных действий.

Почему я не могу так же? Точно зная, что нужно делать, какая у этого цель. Почему у меня ничего не получается? Я никак не могу поймать волну, которую понимаю от и до.

Покрути плечами, сделай что-то ногами, улыбнись этой суке, повтори. Просто сделай это, Илья! Просто, блять, сделай! Нет. Нахуй.

Я беру ещё один коктейль и иду к выходу. Надеюсь, она всё ещё стоит там. На самом деле не надеюсь, конечно, но вдруг. Ну вот, её нет. Разумеется. Ей же, как и всем остальным, недостаточно одного взгляда.

— Что, чувствуешь себя не в своей тарелке? — спрашивает, взявшийся из ниоткуда, Олег. — Поговорим?

— Пошёл нахуй, Зуй ебаный! Пиздуй, блять, нахуй, ты, ебучий терпила. И отъебись от меня со своим фрейдизмом! Сука! Блять! Долбоёб!

Тут появляется Цурик. Всем довольный, всегда улыбающийся, словно сошедший с плаката «Пепси. Бери от жизни всё»:

— Короче, старпёры, ловить здесь больше нехуй, я сваливаю. Илюх?

— Да, пойдём отсюда. Скорее. Пожалуйста, пошли отсюда.

Наконец-то у меня появилась возможность уйти, а не убежать. И я очень рад ей.

                                               ***

— Я тут бабу снял, — говорит Цурик, — снял бы две, да она одна. Так что пойдём, друган-братан, трахнем её в «Дельфине».

— В два смычка.

— В два смычка.

Отличная идея. Мы раньше часто так делали. Снимали тёлок, приводили в «Дельфин», трахали, отпускали. Иногда одну на двоих, но чаще парами. У любой бабы есть подруга. И когда баба идёт трахаться с незнакомыми парнями, она обычно находит подругу, готовую потрахаться с незнакомыми парнями.

Мы спускаемся к гардеробу, где нас ждёт снятая тёлка.

— Вот, знакомьтесь, это Ильюха, мой друган-братан, первый корефан. А это Юля, такая вот хорошая во всех отношениях девушка.

И, чёрт возьми, это же та самая девушка! Та самая чикса с пустым взглядом и классным телом.

Знакомство? Отлично! Я беру её за задницу и прижимаю промежностью к своей ширинке.

— Так хочу тебе засадить. Я тебя ещё там заметил, когда ты стояла у танцпола, — щепчу я ей на ухо. — Ты будишь во мне самые светлые чувства, ощущаешь это?

— Да, — говорит она немного смущённо, но в целом всё ок. Она немногословна, это неплохо.

Она улыбается и сжимает рукой мою ягодицу.

— Отличный ход, — шепчу ей на ухо, — думаю, мы поладим.

— Вполне возможно, — говорит она с блядским оттенком, который я очень люблю.

Я знал это! Я же, чёрт возьми, знал это! Я заранее знал, что так оно и будет. Я чувствовал! Да, это победа! Я не псих, я пиздат и охуителен! Я поставил на правильную карту! Я! Знал! Заранее!

— Эй, не лезь к моей девушке, — говорит Цурик как будто в шутку и оттягивает меня в сторону.

Отходим в сторону, и он говорит:

— Нахуй ты её мацаешь? Испугаешь, убежит, — пытается залечить мне Цурик. — Я её склеил, она ждёт подкатов от меня. Не торопись.

— Долбоёб, ей ваще параллельно, она же никакая. — Говорю я крайне по-дружески. Как только по-дружески возможно. Ведь не может же он нести такую хуйню всерьёз. — Ей не всё равно? Расслабься. Ей всё равно. Не переводи стрелки на неё. Хочешь первым, без базара. Ты первый подкатил, да, ок. Я, конечно, сделаю себе пометку, что ты повёлся на тёлку, но в целом всё ок.

Я обнимаю Цурика. Обожаю его за то, что снял он именно её.

— Друган, заебал. Вообще не в этом дело. Тебе кажется, что она готова, но она не готова.

— Да она готова, как ракета перед запуском. Если присмотреться, то сквозь глаза можно увидеть Юрия Гагарина, машущего нам рукой. Только не будь таким серьёзным, ладно?

— Ладно. — Пауза, Цурик смотрит в пол. — Но нихуя она не готова. Ты просто отпугиваешь её. Ты там, в своей армейке, вообще разучился общаться с бабами. — Улыбается. — Я ей займусь. Раскручу. А потом ты. Давай сначала затащим её в «Дельфин», потом ты сам увидишь, что я прав. Не обижайся, ты же брат мне.

— Хуй с тобой, — говорю.

Вот хуй-то стопудов с ним. Ведётся, как первоклассник. Эта чикса в натуре пустая, как банка из-под огурцов. Что один член, что два, ей всё равно. Я, конечно, очень хочу ей вдуть, но делить её с Цуриком, спорить, ругаться, искать доводы — бред. Блять, жалко, что я не первый. Ну и сам виноват: надо было подойти.

— Ну, Илюх, я реально говорю.

— Реально ведёшься.

Конечно, меня это расстраивает. К тому же я поднабрался.

— Нет, подожди, братан, ты не правильно понял, — говорит Цурик.

Человек, блять, пепси-кола. И получить своё, и не расстроить окружающих. Плюс мы же друзья. Он не хочет расстраивать меня, потому что тогда у него не будет такого верного друга, как я. Но я верный только в ответ на верность и настоящую преданность. Причём мои запросы выше. Я требую отдачи в три раза больше собственных вложений. То есть, чтобы я был тебе верен, ты должен быть готов отдать за меня жизнь. Правильно это или нет, мне не важно. Таковы мои требования.

— Всё. Хорош. Закрыли. Пойдём, — говорю.

Блять. И джекпот, и получить не могу.

Мы идём из клуба в «Дельфин». Я, Цурик и эта чикса. Я не хочу называть её по имени, потому что у неё нет имени. Нет какого-то лейбла, выделяющего её из толпы баб. Она просто уникальна в этот момент, и нет необходимости как-то её выделять. Её тело в совокупности с тотальной душевной моральной пустотой делают её особенной. В то же время в этом нет ничего особенного. Просто это никогда не встречается. Я этого ещё никогда не встречал. Она как будто самая разумная самка на планете. В её душе пустота, и она не пытается её наполнить. Учитывая, что она готова безудержно трахаться, можно сказать, что она согласна наполнять себя мужчиной. Самая разумная бабская позиция из всех возможных. Конечно, Жанну д’Арк такая не устроила бы, но Жанна д’Арк — ёбаная француженка, а все французы — дегенераты. К тому же она просто позёрша. Была. Пока не сожгли.

«Дельфин» недалеко, так что мы идём пешком по совершенно пустой и тёмной улице. Цурик ведёт себя как хачик, дорвавшийся до белой титьки: аккуратно обнимает, говорит приятные слова, любезничает, лебезит. Она время от времени поглядывает на меня удивлённым взглядом, но я знаю, что будет в итоге: Ей понравится всё это лживое безобразие, они обменяются телефонами и будут периодически встречаться. Он начнёт считать её шлюхой и перестанет звонить. Как только он это сделает, она его забудет. Мне неприятно, что всё именно так. Потому что вся эта надуманность неразумна. Она чистая, неиспорченная самка. Как бы грубо это ни звучало, но её готовность трахаться — это и есть чистота.

Это её природа, как и любой бабы с классным телом.

Это большее, что она может сделать в жизни.

Это её путь к просветлению.

А когда тёлка упирается в единственный член, теряющий со временем способность трахать вообще, и называет это верностью — это и есть грязь. Потому что грязь — всё то, что ненатурально.

Если ты пересадишь дерево в другую почву. Оно что, будет хранить верность предыдущей? Не станет впитывать, перестанет расти, закончит развиваться? Оно будет расти точно так же, как и в предыдущей почве, жить.

Цурик сейчас подкатывает к ней ненатурально, искусственно, извращённо. Чистота — это просто вдуть. И трахаться. Изо всех сил. Не лебезить, блять, не опошлять это чистейшее создание мерзостью, предписанной обществом, построенным на узаконивании низменных страстей: пассивности, нерешительности, желания одобрения, тщедушности, безвольности. Эти светские законы придуманы для того, чтобы слабый был принят сильными и защищён от них, чтобы недееспособный и бесполезный овощ оставался жить за счёт дееспособных и полезных. Какими бы благими мотивами ни были надиктованы эти правила, они в корне убивают естественное развитие всего сущего.

Либо ты полезен, либо ты умри!

И мне очень неприятно видеть практическую реализацию всего того низменного, что есть в обществе между полами в полуметре от меня. Тем более в отношении такого прекрасного и совершенного создания.

Тем не менее поход продолжается. Нам по дороге, потому что «Дельфин» находится прямо во дворе моего дома.

                                              ***

«Дельфин» — это детский бассейн. Цурик в нём работает тренером по борьбе, его мать работает там же сторожем. Так что у Цурика есть целых два пути к ночному «Дельфину».

Когда я учился в начальных классах, он казался мне огромным. Особенно однажды:

Было поздно, «Дельфин» был закрыт, но в самом бассейне голые парни и девушки занимались тем, зачем сейчас Цурик ведёт туда тёлку. А я с пацанами подглядывал. Тогда казалось, что эти парни и девушки чертовски взрослые. Настолько взрослые, насколько взрослым никогда не стану я. Тогда казалось, что никогда в жизни у меня не будет того, чем занимаются они.

Позже я занимался там карате, потом боксом, а в десятом классе занялся греко-римской борьбой. На первые две тренировки сходил сам, потом взял Цурика. Сам я бросил тренироваться уже через год, Цурик остался, стал мастером спорта.

Ещё позже, когда я окончил школу, «Дельфин» стал нашим храмом Диониса. Мы приводили туда тёлок, приносили бухло и вакханалили. Спортзал с матами, прихожая с диванами и журнальным столиком, бассейн, душевые, парная и, конечно, директорский кабинет. В котором на большом столе отлично умещаются до десяти женских задниц одновременно.

Старая татарка директриса. Если бы она знала, что происходит по ночам на этом столе, она никогда бы не села за него. А Цурика убила бы голыми руками, несмотря на то, что религия ей этого явно бы не простила.

Директорский стол — самый хит. Секс, алкоголь, иногда наркотики, только голыми и только возбуждёнными. Мы носились по нему, как сатиры с нимфами, и трахали друг друга во всевозможных позициях и соотношениях. Ну, только без мужеложества, разумеется.

И, конечно, бассейн. Только представить, какие оргии можно организовать в бассейне! А потом реализовать. Мы делали там всё, на что хватало фантазии. А на что не хватало нашей фантазии, подключалось воображение девчонок. Это чертовски весело — прыгать с разбега в бассейн с голыми тёлками и засаживать первой, которая рядом.

Днём туда приходили мамы с детьми. Знали бы они, что там творится по ночам. Вообще-то, если бы знали, покупали бы «ночные абонементы». Потому что при всей своей пристойности любая молодая мамуля охотно прыгнет в круговорот разврата. Ведь это классно, это в природе, это правильно.

Мы трахались даже на тренажёрах. На тех, на которых качаешь грудные мышцы, где пресс, на лежаке со штангой. И, конечно же, на матах. На широченной площадке с матами.

Если девчонки ломались, мы разогревали их в прихожей, плавно перемещались в спортзал, там начинали и дальше — по программе «Везде».

И вот сейчас мы подходим к нашим угодьям с очередной нимфой, и Цурик наверняка представляет, как положит её на директорский стол, задерёт ноги и в который раз вгонет палку в светлый образ кабинета директора детско-юношеской спортивной школы.

                                               ***

Я почему-то захожу вместе с ними, понимая, что не буду трахать её. И не потому что не хочу, а потому что естественный ход вещей нарушен, и это уже извращение. Лучше дрочить, чем принимать неправильную картину мира.

Мы садимся на диван, открываем пиво.

Цурик учтиво шутит, что-то рассказывает, аккуратно, боясь спугнуть, трогает самку. Я сижу и пью пиво, как будто меня здесь нет.

— Пойдём, покажу сауну, — предлагает девушке Цурик.

Она охотно соглашается и с блядской улыбочкой несёт свои прекрасные телеса на совокупление.

Я остаюсь один. Пью пиво. Как же это неудобно порой быть принципиальным. С другой стороны, у меня больше ничего нет, кроме моей жизненной позиции и моего тела. Если я откажусь от позиции, то у меня останется только тело. Такое же пустое, как у той тёлки.

Нет. Моя жизненная позиция неприкосновенна. И стоит целого мира. Хотя больше — всего сущего.

Какого хрена, Цурик? Почему всё так? Почему ты такой? Почему ты был классным, а стал таким? Мы же были как братья. И никогда между нами не вставало такой мелочи, как желание вдуть первым. Неужели ты стал ценить свой член дороже меня? Ты понимаешь вообще, от какого друга ты сейчас отказываешься? От человека, способного понять тебя, даже стань ты величайшим в мире тираном. Способного принять любое твоё действие по отношению к миру. Любой поступок, который не касается дружбы. Любую твою позицию.

— Я её щас трахну, братуха! — сообщает мне, прибежав, Цурик. — Потом ты, а потом мы вместе у директора на столе!

Довольный, весёлый и возбуждённый, а также голый и размахивающий членом, Цурик. Радуется так, как будто выиграл миллион. Как будто лет двести ему не давали, а теперь вот оно, свалилось: мохнатое, влажное счастье!

Хлопает меня рукой по плечу и ускакивает.

Я снова остаюсь наедине со своими мыслями.

Время от времени я делаю глотки из баллона. И думаю о том, что же происходит на самом деле.

Я пролетел по жизни? Стал деревянным? Не вписываюсь?

Или это конфликт моего совершенного мировоззрения и окружающей реальности?

Найду ли я компромисс и стану таким, как Цурик и Гурьянов?

Стоит ли мне искать этот компромисс или стоит вообще провести мимо своего разума и просто вычеркнуть из системы ценностей как возможный вариант?

Насколько полезно умение встроиться по сравнению с независимостью мышления?

Или независимость и совершенство моего мировоззрения — чушь собачья? Может, это оправдание страха перед необходимостью «цивилизоваться»?

И что ещё важно: я не могу снять тёлку? Что, серьёзно? Я не могу познакомиться и вдуть через пару часов? Это важно, потому что, когда тёлки на тебе виснут, ты классный мужчина, а это очень нужно для самоутверждения.

Я уже не способен на это?

Или, как говорит Олег, нужно время?

Такая тонна вопросов. Держу пари, я единственный в мире пацан, грузящий свой мозг всей этой кипой размышлений.

Единственный и потому одинокий.

Спокойный, уравновешенный и, конечно, голый Цурик степенно прерывает мои думы своим появлением. Хуй безмятежно висит, огонь в глазах сменил штиль. Он садится рядом:

— Я пока всё, давай теперь ты.

Цурик всегда был скорострелом. Никогда не мог нормально трахнуть тёлку. Так, чтобы ей сложно было ходить. Чтобы она забывала в процессе своё имя и город, в котором находится. 10 минут — ок, норм.

По крайней мере, один вопрос разрешился: я не стану таким, как Цурик. Для меня час — это по-быстрому.

— Ей всё параллельно, она лежит там и ждёт тебя. Сейчас ты это сделаешь, а потом мы её вдвоём…

Я говорю ему, подводя для себя первый итог:

— Хорошо потрахался? Понравилось? А теперь засунь её себе в карман. Счастливо.

Встаю и ухожу.

Глава 6. Больше развлечений

«ВОДКА! ПЛОХО! ВОДКА! ПЛОХО! Последний раз был трезв, был солнечный день. Было жарко, я очнулся и с трудом отполз в тень. Никотин был на завтрак, потом я резко встал. Выпил чашку пива и всё резко осознал. Что было вчера, просто ужасно. До какого-то момента я помню всё прекрасно. Всё было так прилично. Зачем же я бухал? И только что я резко и внезапно осознал!» Кирпичи.

Я люблю водку. Водка — это моё. Это для меня.

Я русский. И водка — важная составляющая моей русскости. Широкой, часто безрассудной души. Именно такой души, наличие которой позволяет делать лучшую в мире литературу, науку, балет, классическую музыку, военную технику, космические корабли, нефтедобывающие скважины, захват территорий и многое другое.

Мы, русские, видим мир гораздо шире. Настолько шире, что для всех остальных людей скрыто туманом то, где мы обитаем. Это вне мировых границ восприятия.

И мы любим водку. Любим её, когда хорошо, когда плохо, когда любовь, когда ненависть, злость, восторг и гордость. Мы любим её всегда, что бы нас ни окружало и что бы внутри нас ни происходило.

Водка, как мы, крепкая, чистая, самодостаточная, способная сломать слабого и поддержать сильного. Она никого не оставляет равнодушным. Ты можешь уважать её, почитать, ненавидеть, пренебрегать, презирать, восхищаться. Но, когда ты столкнёшься с ней, она изменит тебя сразу же.

Пей её, как европеец, боязливо смешивая с тоником, как опасный наркотик, который так и хочется употребить. Пей, как азиат, алчущий набраться смелости, чтобы сделать то, чего никогда не делал. Пей, как американец, готовый оседлать всё на свете и видящий свою власть даже над водкой.

Она. Тебя. Изменит.

Я пью её, как русский. С любовью и благодарностью. Впускаю её в себя, как пускаю в душу Родину-матушку, бесконечную, всемогущую Русь.

Я пью её и ощущаю собственную русскость. Необузданность, широту восприятия и бесконечность моих возможностей. Такую же бескрайнюю, как сама моя земля — Россия.

Эта страна настолько моя, что впитана в мою кожу.

Я люблю её во всех проявлениях. Даже:

В пьяных песнях на улице, когда так и хочется подойти и подпеть.

В ругани с продавщицами, мнящих себя королевами. Когда так и подмывает обложить её матами, а потом просто обнять.

В дорожном движении, когда, пока ты не мешаешь, ты прав. А когда не прав, делаешь себя правым деньгами, по-братски объяснив ситуацию.

В бабках, втискивающихся в автобус в последний момент так, что дверями прижимает авоськи, набитые всякой всячиной, набранной в десяти магазинах и паре рынков, потому что «выгодней».

В том, как бабки отвечают водиле: «Сынок, ты лучше веди свою тарантайку, а с дверьми я сама разберусь».

Я обожаю безграничную свободу выбора русских людей. Наше умение делать невозможное.

И уж, конечно, я безмерно люблю положительные проявления бытности русским.

Быть Гагариным и первым полететь в космос на недоработанном космическом корабле.

Быть Петром Первым и создать полноценный флот за несколько лет.

Быть Ломоносовым. Прийти в двадцать лет в Москву и стать мировым научным светилом.

Быть Кнорозовым и перевести письменность майя, ни разу не видев её вживую.

Этот список столь же бесконечен, сколь бесконечна моя Родина.

Люблю тебя, Россия. Я навсегда твой.

                                              ***

Очередная пятница. Я жонглирую рюмками и закусками до следующей отключки. С которой в последнее время туговато. Я больше не отрубаюсь и всё помню. А ещё начинаю анализировать. Это не лучшее для меня сейчас.

Кажется, прошёл карнавал, теперь я вижу мир вокруг совсем другим, нежели несколько недель назад, когда только приехал. И мой мозг никак не хочет проходить мимо этого факта. Он его поглощает и переваривает. Поглощает, сука, и переваривает. А водка никак не хочет меня вырубить.

А весь этот «дивный новый» мир как-то странно на меня действует.

Здесь люди разбираются в сотовых телефонах и считают знания в этой области чем-то важным. К700, ZX300. Какая разница?

До армии у меня был мобильник. Я работал тогда в ларьке с аудиокассетами на вокзале Пермь II, и местные наркоманы-алкоголики постоянно приносили мне ворованную технику, которую я скупал по мелочёвке и продавал дороже. Там же, из ларька. Потому что ларёк хоть и был частью бизнеса моего босса, дохода он больше приносил мне лично.

Скажем так, суточная выручка, которую я приносил боссу со смены, была в десять раз меньше моей личной выручки.

Я продавал там и свои кассеты, которые брал недалеко оттуда на пиратской студии в качестве основного дохода, и ворованную технику в качестве побочного.

В мои двадцать мне хватало на всё. И на содержание своей панк-группы, и на постоянные тусежи, и на двушку в центре.

Поэтому мобильник, который принёс мне очередной наркот, я оставил себе. Не могу сказать, чтобы он был особенно мне нужен, потому что звонить по нему было всё равно некому. Но это было круто — иметь сотовый. Тогда мобильники было модно носить на виду и таким образом было легче снимать тёлок. Собственно, для того я его и носил — для съёма. И даже тогда я не знал, какая у него модель и на что, кроме звонков, он способен. Это был просто аксессуар. Как часы или золотая цепь.

Многое тогда было иначе.

И все мои друзья были иными. Каждый был всецело озабочен работой над своим капиталом. Своим делом. Цурик стремился стать чемпионом мира по борьбе, Юра активно занимался скалолазанием и не был таким жирным, Гурьянов рос в криминальной среде, Рузель осваивал медицину и постигал какие-то непостижимые духовные вещи. Даже сраный Олег делал дело — развивал своё собственное мебельное производство. Я занимался панк-роком, и это было не увлечение. Это был образ жизни. То есть не только секс, наркотики и рок-н-ролл, как развлечение. А какая-то революция. Против пресности, за радость жизни. За производство новой, охуенной музыки.

Мы все делали что-то важное. И любые инструменты на пути к своей цели расценивали просто как инструменты. Например, я разбирался в текстах и музыке, Цурик — в борцовских приёмах, питании и физических нагрузках. Олег — в пиломатериалах, а Юра — в горах. Ну и Рузель, он знал все эти нирванические вещи, все эти цы и кундалини. Дело, дело, ещё раз дело. Мы просто покупали одежду, чтобы носить, ручки, чтобы писать, ходили в нужные места, чтобы получать нужные события.

И вот внезапно детали вышли на первый план. Модель сотового, Adidas Originals, имя диджея и ещё тысяча всякой левой хуйни, которая никак не влияет на реализацию твоей миссии в жизни.

Если я хочу через музыку повернуть что-то в чьей-то голове, то какая вообще разница, какая видеокарта сейчас последняя? Или сколько лошадиных сил в «Рено-Лагос»? Лично мне на сцене важно было только одно — быть собой и нести свою энергию в людей. А на чём я доеду до места и даже на чём играет барабанщик, мне было совершенно параллельно. И с моими друзьями было всё то же самое.

Теперь все они погрязли в фоне. В мелочах, которые ничего не решают. И меня это тоже касается. Потому что мы проводим время вместе, потому что такие условия существования. Это меня обескураживает.

Звонит телефон.

— Кто?

— Здорово, Илюх.

— Здорово, Юрец. Как поживаешь?

— Неплохо. Сам как?

— Вот, сижу и пью водку.

— Да ты просто алкоголик, — предполагает Юра.

Неправильно предполагает. Я пью не ради того, чтобы пить. И даже не из радости вновь обретённой независимости. Я пью потому, что моя картина мира не находит отражения в действительности. Сейчас я пью поэтому.

— Сто пудов, я буду пить до тех пор, пока не попаду в страну Синеборию, а там уже пропишусь навсегда, — шучу я с Юрой, оставляя свои мысли и реальные причины при себе.

— Галимо. Не желаешь ли влить свежую струю в тухлое существование?

— Взрослую струю, что ли? Что у вас там за струи: пресная вода и соль земли?

— Да ладно. Я тоже умею развлекаться.

— Я живу полной жизнью, — продолжаю я играть роль счастливого человека, мою постоянную роль. — Но свежая струя не помешает, только в плане разнообразия.

Что может предложить Юра? Не узнаешь, пока не попробуешь.

— Мы с Машей идём в «Джумбу», пойдём с нами.

— Кто ещё будет? Или только вы?

— Мы вдвоём и ещё пара программистов.

— А Маша познакомит меня со счастливой обладательницей больших сисек?

Это уже просто по инерции.

— Посмотрим.

Посмотрим на сиськи и поймём, счастлива ли их обладательница? Или поймём, большие ли они?

— Через сорок минут буду там, — я соглашаюсь. Конечно же, дело в сиськах. А также в том, что, а вдруг всё встанет на свои места и снова всё будет классно.

— Мы подождём тебя на входе.

— Ок.

На днях прикупил себе новых классных шмоток. Среда обитания сменилась, и в ней нужен новый камуфляж. Потому что на армейский шмот клюют только дуры и бляди. Я искренне люблю блядей. Дур люблю по той же причине. Но что одни, что другие — одноразовый фан, а мне хочется раз так несколько. Ок, мне нужно душевное тепло, мне нужна любовь. Новые вводные меня расстроили. И мне нужно утопить лицо в тёплых титьках и чтобы кто-то погладил по голове.

Нужно вписываться в эту реальность. И гражданские шмотки — отличный первый шаг. Сноубордические штанишки, обтягивающий свитер крупной вязки и дутый рэперский пуховик — то, что нужно. Моднейший прикид.

Юрец не обманул. Как и обещал, он ждал у входа со своей будущей женой Машей. Но, к сожалению, без свободной самки с чоткими титьками. С другой стороны, качество титек подруг девушки Юрца, скорее всего, находится на уровне самой девушки Юрца. А значит, кого бы она ни привела, это будет не мой стандарт. Так что и расстраиваться нечего.

Идём в бар.

Это спорт-бар на первом этаже, на втором танцпол, боулинг и бильярд. Мне кажется, или клуб и боулинг несовместимы?

Мы взяли пива с чипсами, вяло базарим о какой-то левой хуйне, по ящику «Евроспорт» с футболом.

— Заебись барчик, — говорю я, продолжая делать то, что мог бы делать и дома.

Тут к нам подходит какой-то в хлам мальчик-зайчик.

— Привет, ребята.

Пиздец, Юра, с кем ты общаешься? Этот тип будет сидеть со мной за одним столом только потому, что Юра — наш общий знакомый? Гражданский мир, здесь всё картонное. Так что…

— Илья, знакомься, это Антон, — представляет мне его Маша.

— А пожимать ему руку обязательно? — спрашиваю я Юру.

— Илюх, веди себя прилично, ты не один, — Юра помогает мне освоиться.

Спасибо, братан. Только нахуй такое освоение.

В ответ на любезность со стороны Юры Антон хватает его пивную кружку и самозабвенно из неё пьет. На что Юра даже глазом не моргает. Wtf?

— Кстати, имя с гандоном рифмуется, — говорю я Юре.

— Илюх… — Юра смотрит на меня так, как будто это неправда.

— Да хорош ты. Коры же, — уверяю я Юру в неверности выбранного им азимута.

— Я увеличил оперативку, и теперь «Контра» не тормозит совсем, — говорит Антон Толстому. — Круто, да?

Программист, блять. Люди создают интернет, придумав компьютеры, и тоже называются программистами. А этот еблан раскачивает оперативную память, чтобы резаться в стрелялки. Просто Стив Возняк какой-то!

Я дальше пью пиво и смотрю в телик, по которому футбол. Хотя мне лично насрать на футбол.

Конечно, мне не насрать на футбол в смысле в него играть. Мне насрать на этих футболистов в разноцветных футболках, на толпы отчаявшихся мужчин, наблюдающих, как какой-то вообще француз делает то, что этот мужчина хотел бы, но… Но мамон, жена, две дочки и менеджер проекта сказал переделать презентацию. Я люблю в него играть. Я не люблю его смотреть.

Летящий Антон взахлёб рассказывает о каком-то новом волокне для интернета, благодаря которому он может играть по Сети с такими же дрищами.

Юрец угрюмо его слушает, произнося какие-то фразы на непонятном мне языке. Говорят о компах, об инете.

Когда я уходил в армию, инет был доступен ограниченному кругу лиц, теперь он доступен каждому. Два года прошло. До армии, где-то в 99-м, я ходил в один институт, чтобы початиться на сайте Offspring с иностранцами. Это была привилегия. Тогда я знал всего один сайт — offspring.com, а из моего круга общения никто не знал даже его.

Более того, никто из моего круга общения не был в интернете вообще. Ни разу.

Потом появился чат «Кроватка», и мы с пацанами иногда зависали в нём.

Хотя что сейчас, что тогда инет меня особо не интересовал.

Меня пёрла моя панк-рок-группа, тучи молодых девчонок на концертах и всё то живое, что сейчас называется офлайн или реал. Концерты, тёлки, алкоголь, отрыв. Я никогда не понимал тех, кто зависает в компах или, ещё хуже, кто постоянно режется в какое-нибудь Diablo.

Тогда, в конце 90-х, открылся первый в Перми компьютерный клуб, я был там пару раз и не нашёл для себя ничего интересного. Столы с компами, облепленные людьми, как плесенью. Жирными или прыщавыми уёбками, которые режутся в дебильные игрушки и поглощают тоннами шоколадные батончики из автомата. Это дико угнетает. Видеть вот этот угрюмый, пластиково-картонный мир, в котором нет ничего настоящего и жизнь как будто стоит на паузе. Не люблю таких людей. Да и не люди это вовсе, а демоны.

И вот очередной бес заканчивает свой монолог фразой:

— Ладно, пойду наверх, посмотрю, что там происходит.

Говорит и испаряется. В натуре нечисть.

Я представляю, как он поднимается наверх, туда, где недавно созревшие особи ведут работу над спариванием, и смотрит. Вот стопудов просто стоит и смотрит.

Да, чел, развести тёлку — это не написать ей в чате: «Я снимаю твои трусы». Тем более если на другом конце линии не тёлка, а вообще жирный еблан с потными патлами.

— Ты общаешься с ЭТИМ? — спрашиваю я у Юры.

— Дурак, что ли? Он просто следит за моим компом и на халяву патчит и апгрейдит. Но это не значит, что на него можно гнать.

— А зачем тебе комп?

— Как зачем? — спрашивает Юра так, как будто он ему жизненно необходим. — Кино смотрю, в игры играю.

— Какое-то дерьмовое применение.

— Илюх, практически всё своё время я провожу на работе. У меня почти нет личной жизни, поэтому посмотреть кино для меня — полноценный отдых.

— Попахивает бредом, отец, — говорю я.

— Бред, не бред, а всё так, — отвечает Юра.

Да вот ни разу не всё.

Я не так.

У меня вообще нет компа, никогда не было, и я пока не представляю, зачем он вообще нужен.

— А помнишь, как ты когда-то собирался на Эверест? Когда-то, когда не был таким толстым. Как тебя вообще так разнесло?

— Как тебе сказать? Жизнь такая. Ты ещё этого не заметил, но у тебя всё впереди, — говорит Юра.

— Не думаю, что ты сейчас прав. Если я чёткий, то и умру чётким.

— Сам увидишь, — говорит Юра так, как будто он стопудово знает. — Пошли на второй этаж. Типа, потанцуем.

Не лучшее предложение, конечно. В том смысле, что я не знаю, что мне сейчас нужно. Не знаю, какие действия совершать для продолжения жизни. Вполне возможно, что танцпол — самое оно. Но я не знаю наверняка, а если бы знал, был бы уже там. Я сижу в баре, и это то, что нужно. Мне по кайфу. Я не хочу никуда идти. Ну, только если поссать после пива — и обратно.

— А что ты скажешь насчёт сидеть дальше в баре, накачиваться пивом и смотреть футбол? — отвожу я Юру от несвоевременных предложений.

— Ты же никогда не любил футбол.

— Я всегда любил в него играть. Ну а теперь люблю его смотреть.

— Ну и кто сейчас играет?

Телевизор довольно далеко, я не могу рассмотреть названия команд, так что:

— Красные с синими.

— Илюх, ты что-то недоговариваешь, — «раскусил» меня Юра. — Ты боишься танцпола и стесняешься танцевать?

Вот хуй его знает, Юра. Честно, хуй его знает.

— Вот хуй знает. Честно. Не то чтобы боюсь и не то чтобы люблю. Тут всё в целом. Этот клуб — второй в моей жизни. Но это как концерт, одно и то же. А концертов у меня было миллион. Так что как этого можно бояться, учитывая мою искреннюю любовь к рок-концертам? С другой стороны, здесь всё движется по каким-то своим правилам, целесообразность которых для меня под большим сомнением. То есть тут нужно делать что-то совершенно бессмысленное, но все окружающие наделяют эту беспонтовую суету важным смыслом. В итоге цель мне принципиально интересна, но принятый способ её достижения не укладывается в границы моей логики. Понимаешь, о чём я?

Юра смотрит на меня неслышащим взглядом:

— Ты просто отмазываешься.

Юру не убедить. Он вбил себе в голову, что сейчас пора на танцпол, и если я туда не иду, то только потому, что я боюсь танцпола. Он ни в какую не хочет посмотреть на мою точку зрения: продолжать сидеть в баре лучше, чем что-то ещё. Ни за что на свете он не поверит мне, что я реально хочу сидеть в баре, и дело вообще не в моих внутренних переживаниях насчёт танцпола. Им руководит «Свод правил поведения на выходном парня, который ебашит на работе, о которой явно не мечтал с детства». Типа, космонавтом не стал, тогда уж по течению. Или по конвейеру.

Пункт 1. Пойти с бабой в клуб.

Пункт 2. Нажраться/выпить.

Пункт 3. Выйти на танцпол и постоять там какое-то время, вращая маслами.

— Ты вообще слышал, что я сказал?

— Да. Это была отмазка. Давай не парься сильно. Просто пойдём туда.

Есть всего небольшая вероятность того, что Юра прав. И эта вероятность — это один процент разумного сомнения в моей версии, который всегда должен быть. То есть это вообще не вероятность его правоты. Тем не менее я здесь, с ними, так что:

— Ты уверен?

— Да, я уверен. А вот ты в себе — нет. Не волнуйся, я помогу тебе избавиться от этого.

С большим трудом меня можно назвать неуверенным человеком. У меня всегда есть план действий и тонна энергии на его реализацию. Просто сейчас у меня перезагрузка. Получены новые вводные, и я встраиваю их в свою систему ценностей. Внутри меня идёт работа, и, если я ничего не делаю внешне, это не значит, что внутри меня всё встало и я жду пинка.

Но Юра непреклонен. Он встал и тянет меня за собой. Барное пиво уже смешалось с домашней водкой, к тому же я не того пола, чтобы ломаться. Ок, пойдём.

                                              ***

И вот он, танцпол. Бессмысленный и беспощадный. Бессмысленный потому, что не вписывается в мои цели, т. к. их нет. А беспощадный потому, что живёт по конкретным правилам.

Ко всему прочему ещё и просторный и пустой. Всего пять человек изображают на нём что-то. Один алкаш, держащийся за бутылку и тщетно ловящий ритм. Два укуренных парня в одежде, закатанной со всех сторон. Молодая пара: он стоит и курит, она двигает телом. И жирная тёлка, шевелящая губами, с закрытыми глазами, вся в себе, избавляется от каких-то своих проблем. Или вызывает пиковую даму, хуй его знает, что там требуется одиноким жирным тёлкам.

Не густо.

В «Сайгоне» на прошлой неделе был аншлаг. А здесь какое-то болото. И если цель этого мероприятия — в знакомстве или веселье, то непонятно, как её достичь.

Я сразу же иду к стойке.

— Мартини. Сухой. Налить и отойти, — говорю бармену.

Бармен наливает. Но не успеваю я выпить, как Юрец тянет меня за руку. Его подруга смотрит на меня сочувственно.

— Юра, тут же пусто.

— Неет, ты меня не обманешь на этом. Давай, пошли, тебе нужно вливаться.

Блять. Ну ладно.

Выходим на танцпол, Юра с его девушкой как-то переминаются с ноги на ногу и неактивно машут руками. Никогда больше никуда не пойду с Юрой. Потому что вся эта искусственно созданная необходимость доказательства себя нормальным совершенно не имеет под собой основания. Я нормальный, я не зажатый, но, хоть убей, я не вижу смысла в этой конкретно движухе.

Удовольствия ноль. Но я двигаюсь. Зачем-то я принимаю эти правила игры. Зачем-то представляю себя в космосе с закрытыми глазами, машу руками, переступаю ногами. Как в школе, когда я пришёл на первую дискотеку и тоже не понимал, зачем это нужно. Но так было принято. Тогда, на первой своей дискотеке, я подошёл к парню, ставящему музыку, попросил поставить Элвиса и стал танцевать рок-н-ролл. И мне было насрать на то, что в моде 2Unlimited и что на меня смотрели как на психа, разойдясь в круг и недоумевая: что с этим парнем? Я принял правила игры, но по-своему. Это не был протест, это было желание не убивать до конца вечер.

Сейчас то же самое. Надеюсь, однажды я научусь противостоять всем этим дружеским: «Слабо?»

Маша, которая так явно рвалась танцевать, делать это почти не умеет. Топчется на месте и качает задом, как это принято у банальных девушек. Юрец вяло покачивается. Лица у обоих серьёзные. Я, блять, в космосе. Какой нахуй смысл во всём этом?

Заиграл R&B.

На сцену выскакивают два уёбка.

Один а-ля модный тип: узкие джинсы, обтягивающая рубашка, спортивное телосложение, модная причёска.

Второй сгорбленный, в очках, брюки на размер больше, с рынка по сходной цене, свитер цвета тухлого говна. И если он не играет роль лоха, тем хуже: он и есть лох.

Первый начинает зычным голосом:

— И вот самое время для нашего шоу!

Второй продолжает:

— Мы пришли к вам, чтобы поднять настроение…

Тем временем откуда ни возьмись появляется стадо молодёжи, подтягивающееся к сцене, улыбающееся, как бараны. Откуда они взялись?

— …а ещё очень хорошо поднимает настроение пиво, особенно…

— …если оно «Пильзенское»…

— …только у нас вы найдёте настоящее «Пильзенское» пиво…

Хоть какое-то движение. Ок.

— …а сейчас нам нужны двое добровольцев, — восклицает Модный тип, — чтобы провести конкурс. Один парень и одна девушка. Есть желающие?

— Я! — говорю я и поднимаюсь на сцену.

Вслед за мной поднимается крашеная блондинка небольшого роста. Полускромная полудура с весьма усреднёнными жопой и сиськами. Сразу видно, что пришла она с подругами, без своего парня, которого очень любит и никому другому не даст ни на сантиметр. К тому же таких желающих наверняка находится немного.

— Как тебя зовут?

— Наташа.

Ну, естественно.

— Наталья! Наталья Прекрасная! Прекрасная Наталья! — орёт Модный тип.

По-турецки это звучит явно иначе.

— Премудрая! — орёт Лох, и похоже, что за это им платят деньги.

— А тебя как зовут, рыцарь на белом коне? — спрашивает меня Модный тип.

Пиздец аналогия.

— Вова. Вова Батарейкин.

— Крутое имя. А ты шутник. — И подставляет мне микрофон, чтобы я в него что-то ответил.

— Ну а ты… э, — пауза, — …ведущий.

— Итак, первое игровое задание, — говорит Модный тип. — На столе стаканы, в стаканах алкоголь. Все сейчас хотят оказаться на этой сцене и всё выпить.

— Я хочу! Сюда давай! — голос из зала.

— Нет, нет, нет, молодой человек. Сейчас будут пить Наташа и Вова. А потом они будут… Ну, это вы сами увидите, что они потом будут делать.

Да, блять, ебаться будем. Я нагну эту тухлую дуру и суну ей в очко. Как будто, блять, это возможно. Как будто вы все просто посмотрите и не станете мешать. Как будто сам директор клуба подойдёт и похлопает, если я нагну это тощее тельце и вставлю в него хуй между костистых булок. На что ты намекаешь, недоговаривая, чучело?

— Выбираем себе мысленно по напитку, — продолжает Лох, — на скорость выпиваем и смотрим, что написано на дне. И кто первым выпьет, тому дадим приз, который там написан.

— Очень хороший и наверняка нужный каждому приз, — добавляет Модный тип.

Алкоголь — это прикольно. Беру коктейль синего цвета. Никогда не пил коктейлей синего цвета.

Наташа тоже берёт стакан.

— Ита-а-ак… начали!

Играет весёлая музыка, мы пьём.

— Молодцы! Выпили! Никто в этом конкурсе не выиграл, но не расстраивайтесь… — говорит Модный тип.

— …а лучше переверните стаканы и посмотрите на дно.

— Наташа, что написано у тебя на дне?

У Наташи на дне есть надпись?

— Зажигалка, — морщится Наташа.

У Наташи на дне зажигалка. То есть со дна её можно зажечь. Коры.

— Чудо-зажигалка! — радуется Модный. — Эта чудо-зажигалка зажигается каждый раз, когда вы её зажигаете. Зажигай, Наташа, с зажигалкой!

— А что выиграл Вова?

Я показываю ведущему дно стакана.

— А Вова выиграл две бутылки прекрасного «Пильзенского» пива! Вова, ты рад?

— Неописуемо, — отвечаю.

— Даже так! — продолжает Модный. — Отлично! Ну что, ребята, раз вы друг друга не перепили, то вот вам следующий конкурс: надо же выявить сильнейшего. Вы должны собрать как можно больше предметов одежды, не важно, чьей: своей или чужой; главное — больше, чем соперник.

Вообще-то я выпил быстрее, но раздеться перед залом всё же приятненько.

— Но учтите, два ботинка считаются за один, так же и с носками и с чулками, — добавляет Лох. — Зрители, а вы болейте и кричите громче, подбадривайте конкурсантов.

— Итак, готовы? Начали!

Опять весёлая музыка, совсем как в садике, когда одна из нянечек играет на пианино.

— Ммм, какие у Вовы штанишки тёплые. Ого, а под ними ещё одни, — подъёбывает Модный тип.

— Ну холодно же на улице, — продолжает подъёбывать Лох.

— Хорош подъёбывать, — говорю я.

Наоборот, ништяк, что надел подштанники. Уделаю эту Наташу и отхвачу ещё пару пива. Па-роч-ку.

— Юрец, давай, блять, шмотки свои подкидывай, — говорю я Юре, как бы намекая, что этот клуб был его идеей.

И Юрец расчехляется. Маша поддерживает эту идею, раздеваясь до лифчика и колготок. Юрец оставляет на себе джинсы. Коры. Я сам разделся до трусов. Их уж не снимаю, а то, хуй знает, как это расценится. А всё остальное прекрасно рассмотрят местные девочки, и, может, не зря я сюда пришёл сегодня.

Своя одежда кончилась, и я решил пройтись по залу. И не зря: одна чикса даёт мне свой шарфик. Остальные просто шарахаются. А что шарахаться? Вы сами сюда пришли, стопудов знали, что здесь бывает что-то вроде этого. Были бы культурными, сидели бы в библиотеках.

Возвращаюсь на сцену. Обожаю сцены.

— Стоп! Время закончилось, начинаем считать вещи, — объявляет Модный тип.

Ведущие считают шмотки, трогая мои носки и подштанники.

Пока они это делают, я что-то обращаю внимание на Юрца с Машей. Юрец стоит, как расплавленный качок, его мохнатый мамон нависает на ширинку. Юрец улыбается. Всё в норме. Невозмутим, как слон из Индии. Маша тоже с мамоном и со здоровой жопой, в колготках до титек, с этим тёткинским лифчиком. И тоже улыбается. У неё тоже всё в норме.

У меня вообще огонь. Я пьян, раздет, весел. И хоть это ебучее сельпо столпилось вокруг стадом баранов, я всё равно на сцене, на меня направлен луч света, и самый заметный сейчас человек во всём этом заведении — я.

Что об этом думают бараны? Вообще параллельно. Ведущие? Даже рядом не интересно. Я стою на сцене в трусах-боксерах, моё прекрасное тело видно каждому, я самый охуительный чел в эту секунду времени, и это истина.

Ведущие всё считают, а если расшифровать сейчас то, как сморят на меня мои спутники, то будет что-то вроде:

Юрец: «Илюха, всё у тебя будет ништяк. Ты втянешься. Ты тоже станешь нормальным, таким, как мы».

Маша: «Стою тут почти голая. Все на меня смотрят. На мою далёкую от идеала фигуру. Да ещё и босиком, на грязном полу. Колготки придётся стирать, туфли изнутри замараю. Ну и ладно. Зато я могу помочь этому парню, другу Юры. Может, что-то выиграет, полегче станет втягиваться после армии».

Стопудов именно такие мысли. Потому что жалость так и прёт из их глазниц.

А ведь на самом деле я сейчас в тотальном кайфе. И меня прёт, что на меня смотрят. И не важно, кто что думает, мне хорошо. Может, через несколько секунд я буду чувствовать себя совершенно иначе. Но сейчас-то мне хорошо. Сейчас мне отлично.

— Вован, — прерывает мои мысли Модный тип, — прими наши поздравления, ты выиграл четыре билета на любой день в развлекательный комплекс «Джумба» и два часа бесплатной игры в боулинг на неограниченное количество человек. Ты рад?

— Я был бы более рад алкоголю. Обменяйте всё это на бухло в равноценном порядке, и тогда всё будет как надо.

— Владимир, мы не обмениваем подарки. Прими свой приз и будь счастлив, — говорит Лох, которому явно не хватает пары ударов молотком по голове.

— А сейчас, дорогие гости, продолжим нашу музыкальную программу, мы с вами не прощаемся, — говорит Модный тип.

— Мы ещё вернёмся, — говорит Лох.

— DJ Cat, встре-е-ечаем!!! — и снова Модный. Самый модный чел в «Джумбе». Или чел, который очень старается быть самым модным челом в «Джумбе». А может быть, даже в Набережных Челнах. Пацан к успеху идёт!

Раздались довольно убогие скретчи, быдлота потянулась на танцпол. Людей стало чуть больше. Видимо, «Джумба» — не такой отстойный клуб, как мне показалось ранее.

Как бы там ни было, я решил подкатить к той самке, которая одолжила мне шафр. Ведь если чикса дала мне свою шмотку, то это можно расценивать как сигнал, верно?

Я подхожу к бару, забираю трофейное пиво и направляюсь к той тёлке. Я понимаю, что если пивасом не ограничится, то я сам — это всё, что я могу ей предложить. И кажется, это не лучший вариант, даже несмотря на мою исключительность. Потому что прошли те времена, когда можно было проехаться по ушам, посмотреть на звёзды и вдуть, потому что романтика. Сейчас нужно башлять. За коктейли, за еду, за такси и за постельное бельё. Хотя, может, мне так только кажется? Ведь какова вероятность того, что денежный эквивалент внимания обязателен? Ничтожна, учитывая всемирную историю.

Брюнетка, реально пухлые губы, вызывающие яркий ассоциативный ряд, помада красного цвета. Почти высокая, стройная. Второй размер. Постельный. Потому что в одежде такие титьки не очень смотрятся, а для постели — вполне. Хороший, почти женский зад. Обтянутый тонкой, чёрной, из мягкой ткани юбкой. Прибор. Станок. Круглый, выпирающий. Учитывая тот факт, что «Мальчишник» уже раздвинул границы дозволенного, такому заду можно посвятить песню и показывать клип с утра до вечера. Так и назвать её — «Станок». А ещё высокие каблуки, чётко прорисовывающие икры и крепкие ноги. Готовая, кобыла.

                                              ***

Подхожу к ней, делаю паузу, глядя в глаза, и говорю:

— Хочешь…

Если главный постулат маркетинга гласит: «Продавай так, как будто уже продал», то в знакомстве это можно перефразировать как: «Подкатывай так, как будто уже выебал». Это, конечно, шутка. Хотя… Один мой знакомый, придумавший термин «Бросок тигра», знакомился, просто хватая новую девушку за пизду. Без слов. Так что неизвестно, что может случиться, — нужно просто спросить.

Она молчит. Ждёт продолжения. И я продолжаю:

— …получить свой шарфик обратно?

Протягиваю ей шарф.

Она берёт шарф, вертит его в руке, во второй — бокал либо с шампанским, либо с «Буратино». Это не мешает мне предложить:

— По пиву?

— Нет, спасибо, — она показывает фужер, — я не мешаю спиртное. Тебя правда зовут Вова Батарейкин?

Значит, точно не «Буратино».

— Нет. Конечно, нет. Меня зовут Илья. А тебя?

— Юлия.

— Отлично. Моё любимое имя.

На этот раз правда совпало. Юлия — реально моё любимое женское имя.

— Лестно слышать. Я, кстати, за тебя болела…

— Да-а-а? Тебе понравилось, как я выгляжу?

— Ну-у-у, да, — говорит она несколько удивлённо.

Нечего тут удивляться, нормальный вопрос.

— Хочешь посмотреть поближе?

Она делает паузу, как-то странно смотрит на меня и говорит:

— Может быть. Пойдём, присядем.

Мы присаживаемся на диван, она держит дистанцию. Ок, можно и издалека.

— Давай поговорим о тебе, — предлагаю я.

— Давай лучше о тебе, — предлагает она.

Ну давай обо мне. Я вообще люблю, когда обо мне.

— Я дембель.

— Правда? Ну и как в армии?

— Там всё классно.

Да, я больше не хочу говорить с бабами об армии. Об армии можно говорить только с теми, кто был в армии. Более того — кто был в АРМИИ, а не в сраных внутренних, ракетных или, ещё хуже, РХБЗ-войсках. Эта тема доступна не каждому. Она — привилегия. Привилегия, недоступная самкам.

— Надя! — крикнул женский голос откуда-то.

Моя новая подруга «Юля» обернулась.

— Подойди на минуту! — тот же голос.

— Илюш, я отойду на минутку, — говорит мне «Юля» и уходит.

Вот сучка, обманула. Вообще-то, это не неожиданность. Это говорит опять же о дистанции. Это не значит, что я ей не нравлюсь или что вообще новые знакомые для неё в принципе чужеродны. Она просто несколько замкнута. Боится быть собой, и всё в таком духе.

Раньше я считал иначе.

Когда я был юн и глуп, считал, что если тёлка не говорит своего настоящего имени, то дело в тебе. На самом деле в ней. Потому что не существует в мире настолько прохаванных тёлок, которые способны обвести вокруг пальца правильного пацана. Это в принципе невозможно. И даже когда тёлка говорит, что она охуительно прохавана и держит вожжи в своих руках, она ничего не контролирует. И единственное, что она держит, — это болтовню в своём рту. Причём ненадолго.

Возвращается Надя:

— Не заскучал?

— Тебя зовут Надя?

— Да это…

— Завязывай. Всё ок. Надя?

— Да.

— Ну тогда это не самое любимое моё женское имя.

— Серьёзно?

— А ты думала, я тебя обманывал, когда говорил, что Юля — моё любимое женское имя?

— Думала, да.

— Не обманывал. Я вообще очень честный человек.

— Это здорово.

— Здорово быть честным?

— Думаю, да, это здорово — быть честным.

— Это даёт определённые духовные перспективы, да. Но в быту не самое удобное.

Ладно, хватит прелюдий. А то ещё станем друзьями.

— У тебя что-то вот тут… — говорю я, пристально глядя в ей в глаза. Обожаю этот трюк.

— Что?

— Не вижу. Надо поближе.

Я приближаю своё лицо к её лицу и, когда расстояние минимально, целую.

Этот трюк охуителен! Один из лучших в мире!

— Эй! — Надя отшатывается.

— Что такое? — спрашиваю я невозмутимо.

— Ты чего такой прыткий?

Надю явно что-то парит. Базару ноль, она держит дистанцию, у неё комплексы, но это же прямая бабская функция. В чём проблема?

— То есть — прыткий? Я, что, прыгаю? Нет. Я просто хочу дать тебе немного любви. Ты разве не за этим сюда пришла?

Надя вообще ошарашена. А чего, блять, шарашиться? Всё в норме, всё огонь. Ты видела меня в одних трусах, дала шмотку, села со мной на диван. Ну так давай дальше.

— Я, вообще-то, просто так пришла. Хорошо провести время с подругами.

— Да ладно ты, хорош. Пришла с подругами, а сидишь со мной. Дала мне этот шарф, когда я подошёл в одних трусах. Кроме того, хорошо проводить время в тёмном прокуренном помещении с пьяными людьми? Ты серьёзно?

— Как тебе сказать? — Надя чуть более обескуражена, чем была до этого.

Что, детка, не по плану? Привычней через печень, да?

— Я знаю, что ты здесь делаешь, зачем пришла, что в итоге получишь. И просто сокращаю басню. Ты в надёжных руках. Давай расслабься.

Надя ищет что сказать, но что-то нихуя не находится.

— Да я вообще не такая, как ты говоришь. Я хожу в театр.

Хуже не придумаешь. Пиздец, загналась тёлочка.

— Какой в Челнах театр? Татарский драматический? Шурале в исполнении Ришата Каертдинова? Завязывай, всё ок. Я классный парень. Честный, служил в армии. Я вообще огонь. Ты можешь мне довериться. — Тут я делаю «Бросок тигра». — Смотри, я сама конкретность. Уже по адресу.

— Парень, ты охуел, что ли?!

Да, похоже, мимо кассы. Похоже, это она не выёбывалась, а в натуре мышь серее серого. Ну ладно:

— Ок, понял тебя. Давай пиздуй к своим подругам.

— Ты просто… Ты просто… У меня просто слов нет.

Ладно, давай, уёбывай.

— Ну так заткнись и вали отсюда.

— Нельзя так с девушками.

И всё пиздит, всё трещит, всё мелет языком какую-то ересь. Всё равно. Не хочешь ты, уйду я. Ухожу. Нельзя так с девушками. У меня на районе принято пробивать в печень, пока не раздвинет ноги, я же не пробиваю. Значит, я вообще лорд Байрон.

Надо найти Юру и попрощаться? Нахуй Юру, надо валить из этого тухлого места. Потому что какой толк находиться там, где невозможно заняться чем-то полезным для себя? Никакого толка.

«Джумба» — говно, Надя — хлам, Юра и его подруга — тоска смертная. Прочь отсюда.

Глава 7. Бабы

Хочу тепла. Хочу любви. Хочу, чтобы меня воспринимали как есть. Как отличного парня, честного и искреннего, не порящего ерунды и говорящего прямо. Как человека, наполненного правильными ценностями и движущегося по правильным азимутам. Хочу, чтобы меня воспринимали как человека, способного к откровенности и настоящим эмоциям, не грузящего обезличенными условностями, а ведущего индивидуальный образ жизни. Хочу, чтобы меня воспринимали правильно. Чтобы принимали.

Потому что я такой и есть. Я умный, здравомыслящий и достаточно просвещённый пацан, умеющий сдерживать выходящие за рамки эмоции, если этого требует ситуация. Я способен разговаривать на множество тем и принимать любую жизненную позицию. Я скор на движухи, и, если есть смысл в чём-то, я впишусь. Ради интереса или за компанию. Я потрясающе мобилен в плане кругозора и мировоззрения.

И это охуенные качества.

Проблема в том, что изначально во мне видится не я, а какой-то образ, который сканируется по моей одежде, речи, поведению. Учитывая, что я вырос в 52-м, в Набережных Челнах, во всей этой гопнической культуре, мой образ сформирован стереотипами того общества. И этого уже не вычесть. Оно вросло.

И прямо сейчас именно эта обёртка воспринимается за мой внутренний мир. Но мой мир другой. Его нужно уметь читать между строк. Я ведь умею. Почему бы и другим не научиться?

Взять, например, Юру. Я же не стал ему говорить, что он движется неправильными ориентирами, что его компас сбит и пора менять жизнь. Я просто иду на танцпол, туда, куда он зовёт. Потому что умею читать между строк. Почему другие не умеют? Почему обязательно нужно соблюсти ритуал?

И ладно бы соблюсти протокол по пунктам и радостно получить причитающееся. Но ведь цель перестаёт быть желанной, когда понимаешь, что её может достичь каждый, просто совершив определённую последовательность действий. Без внутреннего, харизматичного вовлечения. Любой может.

Мне срочно нужно чего-то живого. Человеческого. Настоящего. Скорее, мне нужна доза жизни, иначе что-то внутри меня умрёт в очередной раз.

Блять, и сигареты кончились. Пойду, пройдусь, найду ларёк. Кажется, через пару остановок по дороге к дому есть чисто сигаретный ларёк. Там стопудов есть «Пётр I», чёрные. Мои любимые сиги.

Время утро. Светает. Дворники ещё не проснулись. Под ногами хрустит снег. Свежий воздух. По кайфу.

                                              ***

— Пачку «Петра», чёрного, — протягиваю полтинник в окошко.

Продавщица протягивает в ответ сигареты.

Довольно прикольная деваха.

Живот смуглый, спортивный, с красивым пупком и штангой в нём. Высокая грудь. Нежная шея и приятное лицо. Игривое, озорное. Чертовщинка в глазах. Крепкое, фигуристое тело, напитанное энергией и покрытое слоем авантюры, как лаком. И этот взгляд, кричащий: «Во мне живёт далеко не продавщица сигарет!»

— А ты хорошенькая.

— Ты тоже ничего. Откуда так поздно? Или куда?

— Из «Джумбы». Ходил туда с другом и его девушкой. На которой он, скорее всего, женится; и будет вести тухлое существование с работой, оливье на Новый год и кино после работы. Его зовут Юра.

И кино после работы заменяет ему живую жизнь прямо сейчас. Он уже живёт суррогатом, а не будет жить им в каком-то будущем, с женой.

— Мы с ним давно знакомы, даже жили вместе, прикинь, поварами работали, совершенно случайно устроились. То есть повар — нормальная профессия, но мы-то не повара вовсе. Так, раздолбаи. Были. Тогда. Просто так зашли в пиццерию, она только открывалась. Большая такая, в центре города, в Перми. Ну зашли, думали, устроимся кем-нибудь, сами не знали кем. А не возьмут, так хоть поугораем. А там директор стоит. Мы зашли, и тут директор стоит. Сразу так, в лоб. Мы не знали сначала, что это директор, а это он. Спрашивает: «Чего парни хотели?» Ну, нас спрашивает, типа, чего хотели?

Я одинок прямо сейчас, мне катастрофически не хватает любви!

— «Работать», — отвечаем, — продолжаю я. — А он, типа: «Кем?» А мы: «Мы кем угодно можем работать, у нас руки прямо из золота отлиты, всё умеем». «Нам повара, — говорит, — нужны. Готовить умеете?» Ну, говно-вопрос, мы поварами с детства работаем, то есть готовим. С детства готовим. И так странно, он взял нас на работу поварами, на нормальную зарплату. Ну нам-то всё равно, денег дают, кормят. Отлично.

Раскрываю новую пачку, достаю сигарету, закуриваю.

— Мы тогда с Юрой жили в деревянном доме. В центре города почти, дом такой деревенский, с печкой. Прикинь. Он вроде как снесённый по документам, и его по идее нет. Но он был, и мы там жили. Даже электричества поначалу не было, но мы потом подключили его сами от общей линии. Ни копейки за домик не платили, заселились самозахватом. Нас потом мусора оттуда выкинули за то, что мы угорали по фашистской теме. И у нас везде свастики висели и фотки Гитлера. И потом эти пидарасы, прикинь, они однажды пришли с ОМОНом, прижали мне голову к косяку и отбивали дверью. А эта овца мусорша в своих туфлях била меня по яйцам. Прикинь, уёбки. То есть, если бы она была одна или если этот инспектор был один, другой бы разговор совсем был. И главное то, что всё это было просто в прикол, а они так всерьёз всё.

Она смотрит на меня чуток удивлённо.

— Я имею в виду, что нас с Юрой много чего связывает. Сейчас иду со встречи с ним, давно не виделись — два года, я в армейке был, пришёл вот недавно. Ты спросила, откуда идёшь, вот я и отвечаю.

— Где служил?

— Да это неважно.

— Ну а всё-таки: Где ты служил? — и всё-таки она настаивает.

— Честно. Вот вообще не хочется тебе об этом рассказывать. В смысле с тобой хочется говорить о чём-то… Не знаю. Более подходящем, наверное. Об этом моменте. Не о том, что было, а о том, что сейчас.

— Мне правда интересно. Расскажи.

— Я верю. И всё же нет. Но я могу рассказать об одном очень важном открытии, которое дала мне армия.

Я рассказываю ей историю моего открытия красоты.

Одну из самых важных для меня историй. Одну из важнейших частей меня.

Уверен, что, расскажи я про красоту обычному быдлану или обыкновенной овце, меня засмеют. Меня посчитают ёбнутым. Любой выживальщик, услышав мою историю о красоте, поставит внутри себя стопор на любые мои действия и слова. Я попаду в чёрный список его внутреннего мира. Потому что меня действительно заботит красота. Красота — одна из важнейших частей моего мироощущения. А не счёт в банке, не Кио Солярис. И даже будь я знаком лично со Шварценеггером или любым другим Гейтсом, знакомство с красотой я поставлю выше в своей системе ценностей. Потому что оно и есть выше, это — реальная ценность.

И я рассказываю нечто настолько для себя важное ей, девушке из сигаретного ларька. Стройной, высокой, с хорошими титьками, да. Но встреченной впервые, незнакомой. Рассказываю нормально так, в деталях, эмоционально.

А когда я заканчиваю свой рассказ, она спрашивает:

— Слушай, а почему ты мне это рассказываешь?

…Хммм…

Вот именно: почему?

Почему?

— В смысле? Ты же сама спросила про армию. А лучшее об армии для меня — красота.

— Я имею в виду, почему ты так рассказываешь? Ты мог бы рассказать укороченную версию и дальше, как обычно бывает у парней и девушек.

— Сложно сказать, почему именно так. Думаю, это достаточно логично, что я веду себя именно так. Это единственно возможный вариант сейчас. С тобой. В этой ситуации.

— То есть ты ведёшь себя так со всеми девушками?

— Нет. Но я и не считаю тебя «всеми»… — Показываю пальцами кавычки. — …девушками. Ты особенная.

На улице стоит ларёк с сигаретами. Время 5 утра, глубокая осень, снег. В ларьке сидит молодая девушка с классной фигурой, продавщица сигарет. У ларька на корточках сидит парень в дутом пуховике, выпивший. Их знакомство началось с его фразы: «Пачку „Петра“, чёрного». И вот он говорит ей: «Ты особенная». Аплодисменты!

— Особенная? — спрашивает она.

— Ну да, особенная. Смотри: У меня есть теория «Люди-пазлы». Согласно ей, каждый человек уникален и имеет выпуклости и впуклости, то есть каждый человек как бы фрагмент пазла. Это твой характер, поведение, образ мыслей. И бывает так, что иногда ты встречаешь людей, с которыми у тебя полное совпадение, как у фрагмента пазла. Просто оказались рядом, и всё сошлось. Понимаешь?

— Это точно касается только характера, поведения и всего в таком духе? Я имею в виду выпуклости и как там? Впуклости? — она смотрит на меня с полунамёком.

— Да ладно. Понятно же, что люди трахаются.

Она улыбается, потому что именно это она и имела в виду.

— Что у девушек есть впуклости, а у парней выпуклости. Но история не об этом. Чисто физиология, это, понятное дело, прикольно. Это вообще кайф. Но это только часть, верно? При удачном совпадении это же не главное.

Хотя это ещё вопрос.

— Ок. Допустим, я поняла насчёт пазла. Что дальше?

— Ну и всё. Мы совпадающие пазлы, поэтому ты особенная.

Во всём этом есть кое-что неозвученное. Кое-что, которое я, конечно, не расскажу ей:

Я сижу на корточках у окошка ларька. И не замечаю затекающих коленей. Между нами нет натянутости, притянутости, условности. Легко и естественно мы переливаем информацию друг в друга. Больше, конечно, я, но это только потому, что любви сейчас нужно мне. Это я морально гибну без душевного тепла.

А она слушает. Не зевает, не лезет листать какой-нибудь бессмысленный журнал. Она со мной, открыто, искренне. Ей правда интересно.

Причём я же рассказываю совсем уж примитивную хуйню. Про Юру, про Пермь. Не считая главного открытия в моей жизни, мои истории не могут быть ей интересны, если ей не интересен я.

Я не хочу рассказывать ей про армию. Она не та девушка, с которой хочется заполнить эфир до ебли любой темой. А несмотря на то, что армия сильно важна для меня, всё же недавно я оттуда вернулся. И тема армии для меня сейчас — тема, заполняющая эфир.

И я её не использую.

Я не считаю, что с ней, с этой девушкой, мне нужно заполнять эфир. По её реакции я вижу, что могу быть просто самим собой. Я чувствую это. Мне не нужно просто ездить ей по ушам, чтобы просто засадить. Мне вообще не нужно просто ей засадить. Она по-настоящему мне приятна.

Она особенная. Она действительно особенная. И даже учитывая, что вообще все по умолчанию особенные, она более особенная, чем все остальные девушки.

Алкоголь?

Хуй там!

Любой стимулятор — контролируемая вещь. При наличии разума, конечно. У меня с этим полный порядок. Я использую бухло как кран и в любой момент могу сделать горячее или холоднее. Сейчас в моей голове полный порядок.

В таких ларьках нет таких девушек?

Ещё как есть!

В Челнах тем более: отец ебашит на заводе, мать там же, школа с понятиями, дорога в бодрые вузы закрыта комплексами, вбитыми в той же школе и звучащими примерно так: «Ты говно. Ты вырастешь и станешь большим говном. Потому что ты ничто. И ты не можешь быть чем-то».

Примерно такое образование я лично получал в своей школе, и все остальные дети Челнов получали приблизительно такое же. Наши учителя — грязные уёбки, которых нужно лечить отрезанием головы.

Девчонка с такими классными данными тусуется в дерьмовом ларьке за пятёрку в месяц только потому, что воспитана выживальщиками. Людьми с неправильными, даже преступными жизненными ориентирами.

Так почему я не расскажу это ей?

Ведь расскажи я цепь своих рассуждений, всё встанет на свои места, верно?

Не верно. Именно не верно. Именно не встанет. А наоборот — это всё испортит.

Потому что я верю в сказку. В мир без условностей. В котором нет места резолюциям, дипломам, штампам на бумажках, самим бумажкам и тоннам архивных документаций, которые только портят прекрасное, необыкновенное, волшебное событие — жизнь. Жизнь — вот она, во всём своём многообразии, ей не нужно разрешений.

Я нормальный, живой человек, мне не требуется озвученная цепь рассуждений, подтверждений, заверений. Я отлично читаю между строк и вижу насквозь. Сквозь реплики, мимику, движения. Это нормально. Это и есть нормально. Иначе на кой хуй существует такая возможность?

Нет, я не расскажу ей ничего. Ведь если я расскажу, она станет обычной. Простой пиздой, которой обязательно нужно рассовать всё по полкам и соблюсти протокол: кино, мороженое, ебля. Я не хочу этой прозы. Я хочу сказки. Сказки, сука, сказки!

— У меня ощущение, что я должен был обязательно тебя встретить. И ты так искренне мне улыбаешься. Я уверен, что всё не просто так.

— Это ты не простой. Ты самый необычный парень из всех, которых я встречала. Я не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо. Или это ты так подкатываешь?

— Подкатываю? Нет. Какой это подкат? Это даже не похоже на подкат.

— А по-моему, очень похоже.

— Чем?

— Ты трогаешь мои тонкие женские струны. Очень необычный подход, но всё же подход. Нет?

— Если я что-то и трогаю, то даже не знаю об этом. Так что это определённо не подкат.

— То есть ты даже не собираешься ко мне подкатывать?

— Ты прямо озадачила. А должен?

— Ну… Да…

— Да я и не помню, как это делается. Прикинь. То есть обычно помню, а сейчас как-то вылетело из головы. Как будто оторвало от реальности.

— Ничего сложного тут нет. Скажи ещё что-то приятное. Обо мне.

— Даже если бы я хотел сказать сейчас пару приятностей, то уже не смогу этого сделать.

— Почему?

— Потому что как будто на заказ, а это неестественно. Но уверяю тебя, у меня для тебя есть масса комплиментов. Ну вот, прямо сейчас захотелось сказать. Но. Не могу.

Развожу руками.

— Тогда хотя бы спроси, как меня зовут.

— Точно! Как тебя зовут?

— Вика.

— Отличное имя.

Имя Вика ассоциируется у меня с первым сексом. Мою первую девочку звали Вика. Или зовут. Она же жива сейчас, я думаю. Ей было восемь, а мне шесть. Когда рассказываю пацанам, всегда подъёбывают: типа, в шесть не мог стоять хуй. Ещё как мог! У меня всегда отлично стоит, когда есть на что. А иногда и когда не на что.

— Ну и?

— Ну?.. И?..

— А как тебя зовут? — она указывает на меня рукой, как на дурачка.

— Вова. Нет, стоп. Илья. Меня зовут Илья.

— Так Вова или Илья?

— Илья. Моё имя — Илья. Лучшее в мире мужское имя. Как Илья-пророк.

— А откуда Вова?

— Вова Батарейкин. Вымышленное имя. Я иногда называю его. Потому что это весело. Сказал автоматом.

— Обычно называешь при знакомстве с девушками?

— Не всегда. Когда как.

— То есть я уже просто девушка. Уже не особенная?

— Ну конечно, ты начала задавать всякие вопросы. Особенным девушкам не нужны уточнения.

— Давай я не буду задавать вопросы. Давай ты дальше будешь говорить о себе, а я снова стану особенной.

— Вот оно! Ты снова особенная. Чувствуешь? Чувствуешь себя особенной?

— Слабо. Но что-то пробивается.

— Тогда так: ты настолько особенная, что само слово «особенность» было придумано, чтобы как-то обозначить феномен тебя. Настолько особенная, что, если взять всех девушек мира и отбросить шелуху, останешься одна ты. Более того, из всех достопримечательностей на земле можно оставить одну тебя, потому что ты с лёгкостью затмеваешь все остальные. Как тебе это?

— Это уже оно. То, что нужно.

— Видишь? Это магия, кружащая в воздухе. Магия находиться рядом с тобой.

В этом есть смысл: вряд ли я смог бы так хорошо с кем-то ещё. Хотя…

— А ты не замёрз там? А то я могу пустить тебя в ларёк, раз уж ты такой хороший, милый парень.

— Да не, нормально мне. Вообще ничего не чувствую.

— Но это же совсем не нормально. У тебя нос красный.

— Нет, я не хочу портить момент.

— Ну как хочешь.

— Хочу познакомить тебя с родителями. У меня отличные родители.

Именно так. Что бы там ни происходило в детстве, я обожаю их. Мои родители охуенны вне всяких мер.

— Как свою девушку? Я правильно тебя понимаю?

— Да. Конечно. Не как чужую же. Прикинь, я показываю тебя родителям и говорю: «Это Вика, девушка Цурика». Вообще же чёрт знает что будет.

— Цурик. Кто это?

— Мой друг. С ним тоже познакомлю.

Хотя не, не познакомлю. Он, сука, предатель.

— Я смотрю, у тебя на меня большие планы.

— Ты как? Согласна?

— А что мне остаётся? Ты же меня совсем не спрашиваешь.

— И это отлично, что ты соглашаешься. Женщина, знающая своё место, бесценна!

— Воу. Это уже не то, Илюх, не то.

— Всё то. Вика, детка, всё огонь.

У неё круглые глаза.

— Расслабься. Всё в натуре огонь. Честно. Я просто шучу. Я чувствую, что с тобой я могу просто быть самим собой. И это так круто!

— Да вот неизвестно ещё, что у тебя в порядке нормы.

— Детей не насилую, котиков не жгу. Я классный. Ты же видишь. Смотри, какая прелесть.

Я выпрямляюсь, отхожу от ларька, чтобы она могла увидеть, насколько я охуенен.

И охуеваю от затёкших ног:

— Нихуя себе! Вот это пиздец! Ноги затекли просто пиздец!

— Какие эмоции! Какая экспрессия!

— Да потому что это вообще пиздец!

— Тебе вообще плохо, что ли?

— Да всё уже, отошло. Прикинь, аж в голову ударило.

— Даже неудобно как-то. Ты же со мной тут сидел.

— Тюю. Ты-то вообще ни при чём. Забей.

— Знаешь, такое странное ощущение. Как будто я знаю тебя давным-давно. А мы знакомы всего несколько часов.

— Вот! Улавливаешь?

— Давно уж уловила.

Мимо меня проезжает первый трамвай. Начало светать.

— Думаю, мне пора домой. Уже и спать захотелось. Так что давай, прекрасная, особенная Вика, я тебя покидаю.

— Телефон возьми.

Вика достаёт бумажку и записывает номер.

— Точно.

Она отдаёт мне бумажку с номером.

— Тут нет последних двух цифр.

— Я специально их не написала. Ты должен их угадать.

— Как принц Персии?

— Ну вот угадай.

— Дай хоть подсказку. Три. Три подсказки должно быть.

— Это день моего рождения. И день рождения Кайли Миноуг.

— А третья?

— Всё, больше нету.

— Ну ладно, нет так нет. Давай, классно пообщались. Ты супер.

Ухожу и возвращаюсь:

— Кстати, забыл спросить. Когда ты родилась?

— Угадай!

— Ладно. Пока. Как найду, позвоню тебе и назначу свидание.

— Заочно соглашаюсь пойти.

— Ну пока.

— Пока.

                                              ***

Я проснулся ближе к вечеру. Бесцельно послонялся из кухни в зал, из зала в кухню. Атмосфера праздника ещё не выветрилась. Потом вспомнил про номер Вики. Было бы неплохо провести с ней свидание.

Да не, неплохо — это не характеристика. Было бы охуенно. Это же, это же, это же, может быть, она, единственная и неповторимая, дополняющая меня особь противоположного пола. Та самая, с которой можно идти дальше вместе. Всегда. Во всём. А, учитывая сногсшибающую неповторимость моей личности, случись Вика той самой, это будет событием вселенского масштаба. Для меня, в моей персональной вселенной. Это станет поворотной точкой, кардинально изменящей мою жизнь. Во всех её проявлениях.

Представить только: постоянная поддержка, отсутствие одиночества напрочь, во всех начинаниях вместе. И как бы сказал Праститут: «Душа в душу, пися в писю».

Огонь же! Огонь же огненный в огненном пламени!

Новая персональная вселенная, увеличенная вдвое. Втрое. В миллион раз. На тот миллион жизненных комбинаций, которых я не могу себе позволить, будучи один. Просто потому, что одному человеку эти комбинации недоступны. Ну как ты не можешь один прыгнуть со скалы в океан, держась за руки с единственной, такой, как ты.

Неужели это возможно? Неужели я мог встретить именно такую девушку, дополняющую меня по всем параметрам? Всего-то в двадцать два? Настоящее продолжение меня!

Звонить.

Срочно!

Номер 01:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Какая Вика?

Следующий. Да, я кладу трубку, когда услышу то, что мне надо. Да, мне ништяк.

02:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Нет такой.

03:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Вы куда звоните?

Был бы у меня домашний интернет…

04:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Ты что за хуй?

— Я тот хуй, который присунул твоей маме. Присунул не в ту дырку, потому ты и рождён из жопы.

05:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Какая ещё нахуй Вика? Ты куда нахуй звонишь? Ты, блять. Сосунок ёбаный. Ты охуел мне звонить, пиздюк?

Коры.

06:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Вика? Я не знаю. — В сторону: — Саш, здесь есть Вика?

— Можем организовать, — отвечает мужской голос издалека.

— Я — Вика.

07:

— Здравствуйте. Вика дома?

— А что вы хотели?

— Пообщаться.

— О чём вы хотели пообщаться?

— Что, сказать вам, о чём я хотел бы пообщаться с Викой?

— Да.

— Я не могу вам этого сказать. Это секрет.

— Нету здесь Вики. И никогда не было.

— А почему вы так говорите, как будто есть?

— Ты знаешь, как тяжело жить одной? Мальчик. Откуда ты? Я с 56-го.

— 52-й.

— А что ты делаешь?

— Да хорош, мать. Мне Вику надо.

— Вику… А я Наталья Петровна!

08:

— Здравствуйте. Вика дома?

— Хватит мне звонить! Хватит спрашивать всяких Вик, Маш, Кать! Нету здесь таких! Нету и никогда не было! Идите нахуй! Заебали, блять!

…

И, наконец, 28:

— Вика?

— Да. Привет. Долго искал?

— Начал с первого номера, это проще, чем искать дату рождения Кайли Миноуг, обзванивая друзей.

— Я всё думала, позвонишь ты или нет. И ты позвонил. Я рада.

— Я, наверное, больше. — Жирно обвожу на бумажке цифру 28. — Хотя должно бы одинаково.

— Как у тебя дела, как себя чувствуешь? Ты же пил вчера.

— Отлично. Отлично дела. У меня не бывает похмелья. Ты чем занимаешься?

— Спала, через два часа на работу пойду.

— В таком случае давай через час встретимся, и я провожу тебя до работы.

— ОК, давай.

Ну вот и славненько.

                                              ***

Ждать пришлось недолго, уже через пять минут после того, как пришёл я, появилась она.

Улыбается. Класс.

Значит, она правда мне рада.

Подхожу, обнимаю за талию и целую в щёку. Да, я такой — всякий. Как и люди, которых я встречаю.

— Долго ждал?

— Да нет, только пришёл.

— Что слушаешь?

— NOFX.

— Ммм…

— Это калифорнийский панк-рок. То, что я люблю больше всего. Пойдём?

Спускаемся в подземку.

— По пиву?

— Нет, ты что? Холодно же, заболеть можно!

— Все болезни же от душевных расстройств.

— И всё же я откажусь.

Беру пиво, ей шоколадку вместо цветка. Бутылку — в одну руку, её руку — в другую, идём дальше.

Пиво класс. Первая треть, новая девушка, всё огонь.

— Расскажи о себе, — говорю я.

— Рассказывать особенно нечего. Как ты уже знаешь, я работаю в ларьке. Почти каждый день.

— Кроме этого, ты…

— Сплю. — Пауза. — Люблю спать, много времени посвящаю сну. Ещё смотрю телевизор или читаю что-то. Хотела пойти учиться, но решила не идти. Лень.

— На кого планировала учиться?

— Да ни на кого. Сначала не выбрала, потом и выбирать перестала.

— В принципе, учёба необязательна, всегда можно научиться делать что угодно. При желании.

— Не скажи. Без образования сложно найти хорошую работу.

— Работа не может быть хорошей. Не может быть хорошим что-то, что имеет в корне слово «раб».

— И всё же без неё никуда.

Как скажешь.

— А друзья, подруги, тусовки?

— Редко. Я не люблю пьянки, вечеринки, всякие шумные мероприятия. У меня есть пара подруг, мы ходим друг к другу в гости. Гуляем. Вот и всё. Обычная, скучная жизнь. А ты чем занимаешься в свободное время? Работаешь? — Берёт меня под руку. Хоть это.

Спит, никуда не ходит, ничем не увлекается. Скучно, уныло, тоскливо. Но, может… Но ведь может же…

— В основном пью.

Мне просто нравится эта фраза. Из фильма «Заводила» с Вуди Харрельсоном. Отчасти это и правда тоже, однако сейчас я сказал это потому, что мне нравится, как это звучит в фильме.

— Когда один, когда с друзьями, по большому счёту мне по фигу, как пить. Интересен сам процесс и его последствия. Результат. Не работаю и пока не планирую. Думаю съездить на днях в Пермь, вот прямо завтра.

Эта мысль пришла только что. Но она-то не знает.

— Потом устроюсь на работу в «Оскар». Я работал там до армии. Дальше по обстоятельствам. Хотя я уже знаю, какие дальше будут обстоятельства.

— Какие, если не секрет?

— Стану рок-звездой. До армии играл в группе. Писал песни. В армии тоже писал, играл в туалете и каптёрке. Думаю собрать в ближайшее время группу — и вперёд: мочить рок и собирать стадионы.

Огонь!

— Хорошая цель. Необычная. Что играть будете?

— Рок. Будем играть рок. Индивидуальный, ни на что не похожий, от первой до последней ноты аутентичный и до корней пропитанный моим видением свободы. А видение свободы у меня лучшее в мире.

Положа руку на сердце: я видел миллион точек зрений на свободу, моя лучшая. Лучшая в мире.

— Дашь автограф на первом концерте?

— Могу сейчас.

— Лучше на первом концерте.

— Что мешает сейчас?

— Ты же ещё не рок-звезда.

Э, детка, с такими поворотами я могу и в чёрный список внести на первый концерт.

— А в Перми у тебя что, кто?

— Друзья разные. Так уж, попить, пообщаться, провести время в предармейской среде. Начну работать — вряд ли удастся. К тому же там живёт мой «духовный наставник». Рузель.

— Священник, что ли?

— Нет, он особенный чел. Он что-то вроде просветлённого или типа того. Он постоянно говорит разные странные вещи, и к нему тянутся люди.

Тёлки в основном.

И как он сам сказал мне по этому поводу: «Они чувствуют хороший хуй».

Я спросил у него как-то: «Рузель, почему ты постоянно с классными телками?» и он мне вот так сказал.

Потому что в натуре маленький, волосатый, татарин, а чёткие телки пускают его к себе, готовят ему, он их трахает, при этом вообще не обхаживает.

Была у нас на этаже одна тёлка, мы все очень хотели её трахнуть, но она была какая-то в себе, надменная, не общалась ни с кем. И Рузель с ней не общался. А однажды с утра смотрю: он выходит из её комнаты в трусах и идёт в сортир. Я охуенно удивился. КАК?

А вот так, как сказал Рузель: «Хороший хуй».

Скорее всего, просто с ней никто не заговаривал, Рузель заговорил и вдул. Может, она только и ждала, что кто-то к ней подкатит и вдует. Не важно, факт есть факт: все хотели вдуть, а вдул Рузель.

— …мы учились вместе. Много времени проводили вместе. Много разных событий нас связывает. Так что есть о чём поговорить.

— Ты тоже там учился? На кого?

— На психотерапевта. Точнее, это единственное, что мне там нравилось. Ещё точнее, я хотел стать рок-звездой. Но так как я учился в медакадемии, а не в академии рок-звезд, выбрал что-то из медицинского. Единственное более-менее нормальное было психотерапевт. Поэтому психотерапевт.

Подошли к тихому тёмному месту, и я предлагаю:

— Давай остановимся здесь.

Она молча останавливается в этом месте. Последний шанс, детка. За двадцать минут ты разбила в пух и прах мою теорию твоей идеальности. Хоть это бы. Хоть это.

— Хочешь, я расскажу тебе, как попал в армию?

— Давай.

Я пристально смотрю на неё, как будто вижу на её лице то, чего не видит она, и говорю:

— Только вот…

И тяну руку к её лицу, как будто стараюсь рассмотреть, что это. Обожаю этот трюк.

— Что?

— Подожди, посмотрю поближе.

Я целую её.

Этот приём всегда будет работать. Всегда отлично. Всегда на ура. Охуенный приём!

Но вкус не тот. И техника совсем пропащая. Нет, это не она. Определённо не она.

Она даже целовать не умеет. Какая же это она?

Будем искать. Нет такого же, только с крыльями? Будем искать.

Ещё и это:

— Это всё хорошо, но мне пора на работу, — отрывается от меня она. Отрывается. От меня. Она. — И, кстати, мы уже пришли.

Тююю, да ты просто клуша, девочка.

— Да, кстати.

Вали. Пиздуй. Ебашь на свою работу. Хуярить, быть никем и умереть в беспонтовой компании.

— Пока.

— Ты позвонишь?

— Не думаю. Нет.

Иду домой. Люблю ходить. Вообще люблю ходить. Да, холодно. Но в России холод — норма. А я как раз русский. Люблю холод, как и всё русское. Россия-матушка пока единственная дополняющая меня женщина. Мама? Мама — это мама. Это любовь. Кстати, мою маму даже зовут Любовь. А дополнение, союз, симбиоз — это совсем другое. Совсем. Другое.

Кстати, об армии.

Я сидел дома и курил гашиш.

Нет, не так.

Я сидел в своей двухкомнатной квартире в центре города после работы, на которой работал десять дней в месяце и зарабатывал в десять раз больше, чем мои сверстники, и курил гашиш.

Да, так лучше. Это лучше отражает ту действительность.

Потому что тогда у меня всё шло как по маслу и я прекрасно осознавал кайфовость своего положения. И даже двойную кайфовость, потому что такое положение я создал себе сам, без чьей-либо помощи. Осознавая это и куря гашиш, я сидел, упершись спиной в стену.

Зазвонил телефон. Батёк.

— Сынок, — говорит, — к нам тут на днях из милиции приходили, тебя ищут. Спрашивали, где мы тебя прячем. Я ответил, что ничего о тебе не знаю и связь не поддерживаю. Они тебя в Татарстане ищут. Ты в республиканском розыске.

— Ну и пусть ищут. Меня ведь там нет, — отвечаю.

В общем-то, он часто звонил с армейской агитацией. Обычно я ему сразу говорил: «Стоп. Хватит. Не интересно». В этот раз решил послушать. Думаю, я тогда был всем доволен и слаб на эмоции, чем он и воспользовался.

— Илья, — продолжал отец, — перестань уже, мы не хотим волноваться. Ты за свои двадцать лет и так уже доставил нам кучу хлопот. Сделай хоть раз что-нибудь приятное родителям, сходи в армию.

— Вообще-то, батюшка, я ради вас учился в этой ублюдочной медицинской академии. Которую я не то чтобы на дух не переношу, а рядом с которой я теперь и срать не сяду. Кроме того, после девятого класса я ездил с тобой в это ёбаное Нахимовское училище, битком набитое быдлом и задротами. И это несмотря на то, что я в классе так седьмом ещё тебе сказал, что хочу быть режиссёром. И когда ты сунул мне этот сраный сборник вузов, что я тебе ответил? ВГИК. И только ВГИК. Но тебе же всё похуй. У тебя, блять, эта сраная медакадемия, это сраное Нахимовское. И ладно бы, хуй с ним, я тогда был мал, слаб, мне можно было втрепать ремнём — и всё ок. Но теперь у меня своя жизнь, которую я сам строю, не прося у вас помощи, и в ней всё отлично. Так что давай как-то отъебись.

Да, к этому времени я уже бросил медакадемию. И сообщил об этом родителям. По телефону.

— Ты забыл, что было до этого? — Отец находил всё новые аргументы, у него в запасе всегда тонна козырных тузов. — Все эти твои друзья сомнительные. Сергей уже по второй ходке пошёл. А помнишь, когда ты в институт поступал, что было? Суд помнишь? Нет, ты его не помнишь. А знаешь почему? Тебя на нём не было! — Отец сделал картинную паузу. Сработало. — Ты поступал, потому что тебя кое-как вывезли из города. А знаешь, сколько мне пришлось заплатить, чтобы тебя не посадили? Сколько знакомых пришлось подключить. Ты всего этого не видел. Люди жертвовали своим временем, чтоб твоя жизнь не поломалась зоной. — Отец выдохнул. — Ты только не подумай, что я тебя укоряю, что мне жалко потраченных средств, что ты мне обязан. Но ведь это было. Не надо забывать об этом. — Отца несло, меня тоже, обоих в разные стороны. — Пожалей нас с матерью, мы ведь не молодые уже.

Блять, вот эти аргументы мне было нечем бить. Всё верно. Я тогда попался с обрезом в руках во время ограбления, и батёк меня вытащил. У него был заебательский друг, тусующий в высоких кругах Татарстана. Плюс батя отбашлял кому нужно. Не важно. Хотя хуйля тут неважно? Он нехуёво отбашлял, а учитывая полную немажорность нашего семейства, он оторвал существенный кусок от семейного бюджета. Из-за моей выходки. В любом случае главное, что, если бы не он, сидел бы я в тюрьме и был бы вообще пиздец всему.

Тогда я почувствовал свой долг перед отцом за это и быстро так переключился на его волну. Хуй знает, может, когда-нибудь я буду воспринимать его поступок иначе и не буду чувствовать вину. В тот момент чувствовал и сейчас чувствую.

А батя прям как понял, что попал в кассу, потому что дальше он продолжил:

— В общем, я разговаривал с нашим комиссаром, он пообещал мне, что тебя возьмут в морфлот, в хорошую часть на северном флоте. Там стоит крейсер «Пётр Великий», он самый большой в России, на него часто Путин приезжает. Это большая честь. Ты только представь, как здорово быть моряком. А как мать будет гордиться. Ты же видел морскую форму. Красота. Ты парень высокий, статный. Поднакачаешься в армии, все девки твои будут.

«Пётр Первый», морфлот, мой президент, бабы. Это, блять, самые веские аргументы! Как устоять?

— А мне дадут кортик?

Какой пацан не мечтает о кортике? Особенно пацан, который читал и смотрел в детстве «Кортик и бронзовая птица»?

— Дадут, сынок, конечно, дадут, это элемент морской формы.

Ещё и кортик! Как у Миши Полякова!

— А я поплыву в Амстердам?

— Конечно. И в Голландию, и в Испанию, и в Скандинавию. Весь мир посмотришь. Я всегда мечтал об этом, а ты имеешь такую возможность. Нельзя упускать такой шанс. Соглашайся. И потом, это же прямая дорога в питерскую военно-медицинскую академию. Представляешь, сколько дорог открывается?

— Мы уже говорили об этом. Никаких академий.

— Ну нет, так нет. Зато, отслужив, ты будешь свободен. Не надо ни от кого бегать, волноваться. Свободный человек! Моряк! Красавец! Весь мир твой!

И в тот момент мозг, подпитанный гашишем, при котором всё пиздато, стал плясать под его дудку. Чувство вины плюс красивые картинки, давящие на мужское эго, и вуаля — я сраный Петрушка, который прыгает и скачет, увидев фантик.

— Блин, круто. И я смогу себе якорь на руке наколоть, как у Папай-морячка?

— Ещё бы, ты же будешь моряком! Это гордость! Не только якорь, моряки себе судна колют, на которых ходили. Причём красиво. Вид искусства такой.

Когда в семнадцать я сделал себе первую татуировку, папа был жёстко против, зол, но ничего не мог поделать. Прошло всего три года — и пожалуйста: конечно, делай, сынок, только сходи в армию.

— Ок, я согласен.

Вот и всё, подписался. После такого батёк точно не слезет.

— Ну вот и отлично! Завтра же пойду к комиссару и договорюсь окончательно. Только не тяни с приездом, чтоб попасть именно в ВМФ. Моряков забирают первыми и первыми отправляют домой.

В тот момент это звучало круто. Хотя сейчас я понимаю, что год круглый и быть первым можно 365 раз, смотря, откуда отсчитывать. Хотя это и сейчас звучит круто. Это круто. Армия — это очень круто. Никуда без неё. Это дама, которой отдана мужская часть моей души.

— Я не пойду в другие войска!

— Не пойдёшь. Только морфлот!

Собственно, так я и попал в пограничные войска.

Забавно, да?

«Пётр Первый», кортик, наколка якорь, разные страны, морфлот.

И я. Илья Чернецов. Пограничник.

Казалось бы, в чём тут связь?

Связь только в призывном пункте. В котором мой рост оказался на восемь сантиметров выше, чем позволено в морфлоте.

И именно благодаря этому факту, который вообще-то кайфов, т. к. высокий рост — кайф, так вот, именно благодаря этому, я узнал о мире кое-что охуенно важное, чего ни за что бы не узнал, попав в морфлот.

Или узнал бы?

Какая на хрен разница? Папа, я хочу, чтобы ты знал: Армия — единственный охуенный совет, который ты мне дал. И этот совет стоит миллиона ценных, важных, существенных.

Глава 8. Прощай, прошлое

Мне срочно нужно в среду, питающую меня психологически. В мои любимые секс-наркотики-рок-н-ролл, наполняющие меня жаждой жизни, стирающие из мозга негативный опыт пребывания среди обывателей, постоянным потоком бредущих из ниоткуда в никуда. Мне необходим заряд «Ты можешь всё», осознание моих неограниченных возможностей.

До армии, когда я жил в Перми, каждый мой день был особенным. Я легко знакомился с новыми людьми и быстро входил с ними в близкий контакт. Я легко начинал новые дела, связанные с ответственностью перед другими людьми. И так же легко бросал, не испытывая угрызений совести за просранную ответственность.

Я мог всё что угодно.

И единственное, что меня когда-либо останавливало, — моё нежелание. Если я чего-то хотел, я шёл и брал это. Мне нравился мой образ жизни, он был настолько комфортным, насколько вообще жизнь может быть комфортной. У меня не было правил, не было ограничений. Это была жизнь каждой клеточкой тела и души. Такая, какой вообще имеет смысл жить.

Я совершенно не вижу смысла в пресном, тоскливом существовании в рамках. Я, блять, ненавижу обывательство и лучше выйду в центр города в час пик, чтобы расстрелять нахуй обыденность, одного за другим, чем стану её частью.

Поэтому я еду в Пермь. К людям, с которыми связаны мои лучшие воспоминания до армии.

Я собрал сумку, положив в неё самое необходимое: две футболки, запасные штанишки, парочку трусов, носки. Фотоаппарат брать не стал. Во-первых, его у меня нет, во-вторых, мгновение классно потому, что оно мгновение. Мгновение на плёнке — это уже что-то постоянное. И стремление повторить его — уже какая-то импотенция.

И вот я в поезде. Набережные Челны — Пермь. Ехать мне 12 часов, так что я пью пиво, мешая его с водкой из фляжки, и слушаю плеер:

Я хочу валить

В те края, где можно жить,

Я хочу свалить

Прочь из этих мест.

«Тараканы» — отличная группа. Это лучшее, что есть из панк-рока в России. Конечно, критики со мной не согласны. Они считают, что панк-рок — это что-то другое. Это должно быть грязно, мерзко, бестолково. Вонючие уёбки, чья жизнь лишена смысла, а мозг — мысли. Эти пидарасы выбрали себе флаг панк-рока, чтобы хоть как-то очертить свою функцию на земле, и говорят, что панк-рок — это протест.

Вот обязательно надо загнать в рамки, навешать подписей и резолюций.

Они изо всех сил стараются наделить какой-то ценностью нечто самоценное — музыку. В то время как музыка сама по себе не нуждается в ценности. Она сама ценность. Как сталь. Она хороша своими собственными свойствами. Ей не нужно быть ни за христианство, ни за вегетарианство. И даже если из стали отлита сковорода, сталь не становится от этого чем-то отстаивающим интересы кулинарии. Она сталь, ей похуй.

И так же музыке. Музыка — это набор звуков, вызывающий определённые эмоции. Музыка — для эмоций, для заряда, для настроения. Эмоциональный фон — это среда её воздействия. И если в музыке есть голос, он делает то же самое — генерирует эмоции. Особенно рок. Хард, хеви, панк. Это музыка жизни, бодрости, стремления к преодолению. Боли, страха, страданий, чего угодно. Это музыка крайней степени мажора: когда позитивного в тебе так много, что ты начинаешь менять свою жизнь, оперируя им.

«Тараканы» прекрасны. Они делают первоклассный панк-рок. Но почему-то это не делает их rock-star. Они не собирают бодрые стадионы, не снимают чертовски крутые клипы, и ни один из них не умер от передозировки. Наверное, когда они начинали, совсем иначе представляли своё будущее. Как-то не сходится то, что они делают, с тем, что они за это получают.

Как бы там ни было, они играют в моём плеере, я пью. Чувствую себя отлично.

В поезде, как обычно, глухо. Скука, тоска, быт.

Папаши и мамаши, шаблонно втирающие отпрыскам истины правильного поведения на пути к пропасти.

Блаженные старички, проведшие бесполезные жизни и желающие последние несколько лет провести в том же ритме, констатируя угасающее сердцебиение. Главное, чтобы угасало размеренно, без скачков. Самое. Сука. Важное.

Молодые возрастом, но так и не родившиеся душой самцы и самки благочестиво проходят мимо меня налить кипятка или зайти в сортир. И если я сниму наушники, то услышу пустой, бессодержательный гул. Хлам.

Я еду уже часов пять, порядочно накатил. Тоска действует на нервы. В моё купе заходит солдат.

— Дембель?

— Да.

Какой-то стеснительный. Не по ответу, а по поведению. Скромняга.

— Пьёшь?

— Можно. — Он достаёт из сумки пару пива и рыбу.

— Ты поехал в поезде и взял с собой всего пару пива? — спрашиваю.

— Ну так…

Я наливаю ему водки, и он присоединяется к моим возлияниям.

— Где служил?

— РХБЗ.

Пиздец. Это же не войска. Единственный партнёр по выпивке, и тот из говно-войск. Похуй.

Остальные семь часов пути мы пьём, разговаривая об армии, чуть больше о послеармейских хотелках, добавляясь бухлом на остановках, щипля его рыбу. Не самый классный собеседник и не самый интересный человек, но другого нет. Хоть пьёт.

— Что собираешься делать?

— Устроюсь на работу, — говорит. — Я хороший водитель.

Охуенное применение жизни. Просто, блять, безупречный план по сливу единственного, что у тебя есть, в унитаз. Водитель, с 8 до 18, с понедельника по пятницу. В субботу немного пива, футбол, потом тачка, дачка, детишки, старость, смерть.

Но хоть какое-то ухо.

                                              ***

И вот Пермь.

Вокзал, таксисты, цыгане, шаурма.

Обожаю вокзальный воздух. Для меня это всегда перемены. Всегда что-то новое.

Даже когда я работал на этом вокзале в ларьке, это всегда было ново.

У моего ларька постоянно тёрлась активная молодёжь, либо друзья, либо новые знакомые, местные наркоманы, продающие ворованное. Я назначал здесь встречи, тусовки, свидания. Вечерами я ставил музыку и выходил потусоваться с друзьями. Сюда на свой день рождения приходила одна скин-гёрл, пьяная в сопли, которая сначала признавалась мне в любви через окошко, потом блевала под ним же. Здесь, в соседнем ларьке, мы делали репетицию своего панк-рока с алкоголем, наркотиками и самками.

По ночам в моём ларьке два на два метра я проводил ночи со своими девочками. Сюда перед свадьбой приходила Наташа Гилёва, классная девочка, фигуристая, высокая. Она говорила, что уезжает в Москву, выходить замуж, но готова остаться со мной. Я в тот момент был накурен, поэтому последний раз посмотрел на её отличные титьки с сожалением и сказал, что пусть едет. Здесь 14-летняя милашка с третьим размером, выглядящая лет на 18, зашла ко мне по дороге в школу, утром, и сказала через окошко, что давно на меня смотрит и чокак насчёт потрахаться? Она не пошла в школу в тот день, а я не помню её имени. Запомнил её как дочь прокурора, кем она и была. Здесь я, пробуя новое, дал одному молодому и очень мажористому парню в рот, после чего он влюбился, и я еле от него избавился.

Здесь прошла интересная и насыщенная часть моей жизни. И когда я уезжал из Перми, то обчистил этот ларёк настолько, насколько смог. Было весело.

Я прохожу мимо своего ларька. В нём сидит какое-то унылое чмо. Для него это просто работа.

Я сажусь в троллейбус и еду к Шурупу.

Раненько, с утречка, я возвращаюсь в ещё один район, в котором было бурно и весело до армии. В квартиру, в которой прошла ещё одна часть моей прекрасной доармейской жизни.

Звоню в дверь.

— Кто там? — спрашивает Шуруп.

— МВД, — отвечаю.

— Праститут! Прячься в шкаф. МВД!!! — кричит за дверью Шуруп, с самого утра наводя артистичную панику, в своём стиле. Корочный типок.

И открывает мне дверь:

— Панк!

Да, он называет меня Панк, хотя меня зовут Илья, и я охуенно тащусь от своего имени, наиболее охуительного имени на свете. Но и я называю его Шуруп, хотя его зовут Евгений. Евгений Шундиков. Ни на кого не похожий, единственный в своём роде Шуруп.

Шуруп открывает дверь — и вот она. Община. Слово несколько убогое, но это квартира Шурупа, он вправе называть её как угодно. А так как распоряжается он ею также по собственному усмотрению, он устроил тут вертеп. И где-то пару лет до армии я активно в нём тусовался.

Было нечто незабываемое. Тут и фотки не нужны.

Тогда я только уехал от родителей, мне было 17 и я активно изучал границы дозволенного. Тогда это касалось в основном секса и стимуляторов.

А здесь всегда тусовались с рвением живущие молодые люди, открытые всему новому. Мне тут было самое место. Тут и ещё в тонне других прикольных мест, понятное дело.

Это были студенты вузов, будущие профессора, врачи, математики и прочие, которые станут приличными уже совсем скоро; а пока не стали, всё можно.

Мы пили как следует, пробовали наркотики, свободно общались. Без всего того ханжества, моралей, границ приличия. Здесь не было принято обижаться и были открыты любые темы. Любые — это значит вообще любые. Тотально. Здесь какой-нибудь еблан мог проснуться с морковью в заднице просто потому, что до этого включал стесняшку. Он мог проснуться от хохота стоявших вокруг него молодых людей, документирующих на плёнку его реакцию. Здесь ты мог лишать кого-то девственности, а в этот момент в комнату врывались штук пять парней и девчонок с фотоаппаратом, включали свет, садились рядом и что-то подсказывали. Здесь мне делали пирсинг в губе, после которого весь инст считал меня безумным, потому что тогда вероятность встретить парня с пирсингом в губе отчаянно стремилась к нулю. Напомню: то был 1999 год. Здесь не бывали банальные люди. Здесь было всё дозволено, и это всегда было весело.

Это называется гедонизм, и это лучшее, чему можно посвятить жизнь.

Здесь, в общине, каждый человек представлял собой отдельный мир, со своей собственной философией, своими законами мироздания, своим взглядом на каждое явление в жизни. И этот мир уважался. Здесь не было ни одного выживальщика — обывателя, тратящего жизнь на выживание вопреки своим внутренним стремлениям. Каждый давил какую-то свою тему, и из каждого могла вырасти культовая личность при благоприятном стечении обстоятельств.

Богемное было местечко.

Бешеные глаза и длинные, во все стороны торчащие волосы. Шуруп, какой он есть, открыл дверь.

— Я поживу у тебя дня три? — спрашиваю, проходя в квартиру.

Вокруг по полу валяются молодые люди. Спят.

— Конечно, — говорит Шуруп. — Только я сплю сейчас и не составлю тебе компанию в том, чем ты там собрался заниматься. Если хочешь спать — падай где-нибудь. Мы вчера бухали с КВНщиками, и они попадали у меня на полу, где попало. Вот свиньи! — нарочито с отвращением говорит Шуруп, характерно состроив гримасу. Это его стандартная манера — делать всё так, как будто он снимается в сериале.

Шуруп уходит спать. Единственный человек, который спит здесь в одиночестве, — это Шуруп. И это его привилегия как хозяина квартиры. Кроме того, Шуруп никогда не спит с девчонками. Это тоже его привилегия, но она мне никогда не была понятна. С парнями он тоже не спит. Он всегда спит один.

В другой комнате на широкой кровати лежит Праститут с чиксой. Почему-то Шуруп на диване, а Праститут на широкой кровати. Кажется, это та самая баба, которую он трахал, ещё когда я уходил в армию. Тревожный звонок.

Я прохожу через КВНщиков на кухню, достаю алкоголь. Вдыхаю воздух богемной непристойности, пропитывающий эту неугомонную квартиру. Провожу взглядом по молодым телам будущих преподавателей, ведущих специалистов и, возможно, первооткрывателей. Если твои 18 не прошли в таком месте, мне не о чем с тобой выпить.

Принял душ, сижу на кухне, выпиваю.

Чуть позже схожу к Альбине. Отлично, что сейчас утро и я могу оттянуть момент встречи.

Приятное ощущение. Знать, что её крепкая задница, та самая задница, которой серьёзно не хватает большинству баб на планете, находится совсем недалеко. И в любой момент я могу пройти пару кварталов и получить в свои руки эти два сочных фрагмента её прекрасной плоти.

                                              ***

На кухню заходит высокая и стройная блондинка со светлой кожей и неприлично пухлыми красными губами.

— Доброе утро, — говорит она.

— Доброе. Как тебя зовут?

— Ира. А тебя?

— Илья.

Ира наливает кофе.

— Ты приехал откуда-то? Я утром сквозь сон слышала.

— Да. Из Татарстана.

Она налила себе кофе, оперлась задницей на столешницу. Хорошая жопа. Обожаю женские задницы.

— Зачем приехал?

— Жёстко трахаться.

— Только за этим?

— Ещё бухать.

— Интересная программа.

— Ты как насчёт этого?

— Бухать и трахаться?

— Да. — Своим взглядом я договариваю недосказанное.

Она смотрит на меня пару секунд, оценивая внешне, и отвечает:

— Можно. Но я ухожу на учёбу. Так что, может, позже.

Приехал бы на день раньше — получил бы и её бонусом к Альбине. Но если бы у бабушки был хуй, она была бы дедушкой.

— Может.

— Я пошла. Удачно побухать и потрахаться.

Она споласкивает кружку и уходит.

Начали просыпаться КВНщики. В течение 10 минут они все проходят через кухню, засовывая в рот найденную еду, потом в коридор, поиск своей обуви — и на выход. Учиться.

На кухне появляется Шуруп. Наливает кофе, садится за стол:

— Стало быть, в гости приехал…

— Типа того.

— Чем планируешь сейчас заняться?

— Альбиной. Приведу её сюда. Будем стимулироваться и постоянно трахаться. Ещё хочу зайти к Рузелю.

Шуруп покачал головой, прикидывая мои планы, и говорит:

— Ты, значит, будешь пить, курить, жрать, ходить голым в моей квартире? — Шуруп постепенно повышает голос в своей артистичной манере. — И трахать свою бабу! И трахать, и трахать!

И вот он полным возмущения взглядом смотрит на меня. Обожаю его.

— Ну да, конечно. За тем я и приехал.

— Круто тебе, — улыбается Шуруп. — Я, кстати, так ни разу не видел эту Альбину.

— Значит, сегодня увидишь.

— А что же госпожа Бэкмансурова?

Это уж он чисто корожарит.

Лена Бекмансурова. Чикса, с которой я приходил сюда в последнее до армии время чаще, чем с кем-либо ещё.

— Я уже забыл, как она выглядит. Но это интересно, что ты её помнишь.

— Она заходила сюда, когда ты уехал, — говорит Шуруп. — Времени зря не теряла. Сейчас…

Шуруп уходит в комнату и возвращается с картой спаривания. Это карта с именами и стрелочками от одних имён к другим. Кто с кем трахался в общине.

— Смотри, — говорит Шуруп, показывая имя «Госпожа Бэкмансурова» на карте и несколько стрелок от него в разные стороны к разным людям. — Как видишь, она была довольно активной.

— Даже Рок-звезда! — говорю.

Вообще-то, тотально похуй, кто и как её трахал. Это была проходная деваха, привязанности я к ней не испытывал и, в общем-то, даже не знаю, зачем я имел с ней что-то. И зачем я жил с ней целых три месяца, тоже не знаю. Именно: почему я жил с Бекмансуровой, а не с Альбиной?

Точно. Альбине было 15, её бы родители не отпустили.

— С Рок-звездой вообще несколько раз. Они даже встречались.

— Она вроде говорила, что он её не привлекает.

— Он постарался. Даже купил ей цветы однажды.

Никогда бы не подумал, что Рок-звезда полезет на Бекмансурову. Он не выказывал к ней интереса. С другой стороны, этот тип всю дорогу соперничал со мной. И вот стопудов он подкатил к Бекмансуровой только потому, что я её трахал.

— Думаю, он разошёлся так потому, что она трахалась со мной.

— Не исключено, — говорит Шуруп. — Надеюсь, ты позволишь нанести твою новую пассию на карту? Или у вас там любовь? Все-таки ты трахал её до армии, а через два года снова собираешься это делать. Прямо пара.

— Ну, она классная. Она вообще огонь.

Если Шуруп нанесёт Альбину на карту, я больше никогда не стану смотреть обновления на ней.

— Ну круто вам. Я сейчас…

Шуруп снова ушёл в комнату и вернулся с мобильником.

— Раз ты будешь выходить из квартиры, то тебе нужна связь. — Шуруп даёт мне мобильник. — Вот, тут где-то десять долларов. Тебе должно хватить на пару дней. Мой номер под именем Шуруп, конечно же. Когда освободишься, позвони, потому что я буду на учёбе, и Праститут тоже. Кстати, через пятнадцать минут мы уходим. Пойду Праститутку будить.

Шуруп разбудил Праститута, а я после недолгих приветствий с ним пошёл к Альбине.

                                              ***

Улица Горького.

В каждом крупном городе есть улица Горького. В каждом, кроме Набережных Челнов. В Набережных Челнах есть улицы Яшьлек, Хасана Туфана, Шамиля Усманова. И совершенно нет старых домов. Естественно, там нет и старых улиц со старыми названиями. Когда я впервые приехал в Пермь, это произвело на меня впечатление — наличие истории. Причём истории не просто истории, а моей национальной, русской.

Улица Горького в Перми — это улица с историей, названная в честь великого русского. И похуй, что коммунистического. Этот факт производил и производит на меня впечатление. Здесь я ощущаю спокойствие. Как будто я дома, у себя, на своей родной земле.

Я иду по улице и специально шуршу ногами по тротуару. Мне приятно ощущать контакт с этой землёй. В Татарстане я не испытываю ничего подобного. Там всё временное, ненастоящее. Здесь всё навсегда. Оно никуда не денется. Оно уравновешено, и это приятно ощущать.

Дохожу до нужного дома. Домофон, лифт, звонок.

— Илюююша!

— Дееетка!

Альбина бесподобна. Она настолько классная, что, даже обладая ею, я продолжаю хотеть завоевать её. Моя девочка. Белый шёлковый халатик с крупными розовыми цветами. Тонкий, эфемерный. Обтекающий каждый контур её тела, лишённого изъянов. И хрустальные домашние туфельки на каблуках. Альбина всегда носит каблуки. Она не признаёт кроссы, тапочки, платформы и эти ублюдочные балетные чешки. Она всегда девушка, круглосуточно, даже дома. Только платья, только юбки, только кружевное бельё, только каблуки. Ни на секунду не перестаёт быть альфа-самкой. Обожаю её.

Её чёрные глаза, её пухлые губы, её постепенно наливающиеся румянцем щёки, её налитая жизнью грудь, широкие бёдра, точёные ноги. Её взгляд, который уже трахает меня. Она уникальна. Она сам секс. И будь я старым пердуном, мечтал бы остановить этот момент и смаковать. Но я молодой самец, и мой стояк стремится ко взрыву.

Минуя приветствия, мы перемещаемся на постель. На которой делаем секс сильно, жадно, звучно, до самых кончиков нервов.

Плоть в плоть, и ничего лишнего.

Шлепки, стоны, влажная постель, прилипшие к лицу волосы и вся вселенная сосредоточена в нашем контакте. Весь мир вращается вокруг нас.

                                              ***

Вечером, когда мама Альбины вернулась с работы, я отпросил её ценную дочурку на три дня, и мы пошли к Шурупу.

Звонок в дверь.

— Кто там?

— Скоро посадим. МВД, — отвечаю я.

— Арестовывать пришли, круто вам, — говорит Шуруп, открывая дверь. — Праститута первым.

— Я первый! — кричит Праститут из своей спальни.

— Посадите его в камеру с пидорасами. У него очень мало друзей, — говорит Шуруп.

— Круууууто! — кричит Праститут из своей спальни.

— Хватит прелюдий, — говорю я Шурупу. — Мы пришли к тебе на пару дней. Бухать, трахаться и всё, что рядом с этим.

— Ну круто, — говорит Шуруп и проходит по Альбине взглядом снизу вверх. — Повезло тебе.

— Альбина — Шуруп, — говорю я Альбине. — Шуруп — Альбина.

Мы идём на кухню. Я достаю бухло.

— О! Деданство! — радуется Шуруп. — Пра-сти-тут, панк принёс бухла!

На кухне появляется Праститут, почёсывая свою косматую голову. Это здоровый, мохнатый, черноволосый тип, который хорошо пьёт и очень замкнут насчёт своего внутреннего мира.

— Панк. — Праститут наливает себе пива. — С девушкой. Пиво. — Выпивает стакан. — Е-е-е… — Смотрит на нас с Альбиной. — Трахаться сегодня будете, вааат!

А также Праститут говорит особым образом, в его речи присутствует множество звуков, не несущих в себе логического смысла, но отлично оттеняющих речь эмоционально.

Альбина слегка напрягается. Я засовываю руку ей под юбку и слегка сжимаю её задницу:

— Всё в поряде, детка. Это местный менталитет.

И она более-менее расслабляется. Тем более что мы разливаем и пьём алкоголь, сидя в небольшой, однако вместительной кухне. Отличная вечерняя атмосфера, отличные ребята.

Шуруп подмигивает Альбине:

— Мы чуть проще, чем все остальные.

И спрашивает меня:

— Ну рассказывай, Панк, что теперь будешь делать после армии?

— Пару дней потусуюсь в Перми, устроюсь на работу в музыкальный магазин, поймаю там пару нефоров и сделаю с ними рок-группу, чтобы стать рок-стар.

— Можно подробнее про связь музыкального магазина и карьеру рок-звезды? — спрашивает Прастутит, сосредоточенно глядя в свой стакан.

— В музыкальный магазин ходят нефоры. Они умеют играть на гитарах-барабанах. У меня есть песни, энергетика, дар приседать на ухо. Собственно, я проедусь по ушам паре нефоров с гитарами, они сыграют нужную мне музыку, я спою правильные песни, и это сделает меня рок-стар.

— Ну кайфовый план, — говорит Шуруп. — А если они плохо играют?

— Ну тогда я надаю им подсрачников, и они заиграют чуть лучше. И так до тех пор, пока всё не пойдёт как надо.

— У тебя всё получится, — говорит Альбина и смотрит на меня всеверящим взглядом. Благодаря которому мне хочется всунуть в неё навечно.

— Мы верим в тебя, Панк, — говорит Шуруп без особых эмоций.

В дверь звонят. Шуруп уходит открывать и возвращается с Китайской энергией.

Немного о нём:

Китайская энергия — это прозвище одного парня. Никто точно не знает, откуда он взялся и чем точно занимается. Скорее всего, он ничем постоянным не занимается. Зато постоянно что-то мутит. Как говорит Шуруп, «нешуточный бродяга».

К слову, в Перми вообще много всяких «бродяг» и «братанов», потому что вокруг Перми туча тюрем.

Периодически Энергия появляется у Шурупа, стирает шмотки, бухает и снова сваливает.

В один из его визитов на квартиру к Шурупу пришёл какой-то маг и кудесник. Типа Кашпировского, только неизвестный и чуть менее опытный. Энергия в тот момент сидел у Шурупа в комнате и ел «Доширак». Так этот тип, волшебник хуев, зашёл в квартиру и давай махать руками. Говорит: «В этом доме есть злая китайская энергия, сейчас я укажу её локализацию». Походил по ванной, зашёл на кухню, на балкон, а потом заходит к Энергии и показывает на него. «Вот!» — говорит. «Что вот, уёбок?» — спрашивает его Энергия. «Злая китайская энергия!» — говорит колдун, смотрит бешеными глазами на Шурупа и показывает на Энергию. Энергия вломил пизды магическому челу и выкинул его из квартиры, но прозвище прилипло как намертво.

Энергия заходит на кухню, здоровается, наливает себе пива и начинает:

— Я тут делюгу решил замутить.

Всем смешно, но никто не смеётся. Потому что тогда он расстроится и не станет рассказывать.

— Бизнес, что ли? — спрашивает Шуруп.

— Да. Очень прибыльный. Уже посчитал всё, прикинул. Получается чётко.

Энергия серьёзен, как помещение, полное учёных, решающих Задачи тысячелетия.

— Что же это? — спрашивает Шуруп.

— Буду скупать у бомжей макулатуру и продавать дороже в одном месте. Оптом.

Великий, блять, концептор.

— О, да ты разбогатеешь скоро, квартиру себе купишь, — подъёбывает Праститут, но Китайская энергия не замечает. Туп, как валенок.

— Да, я подумываю об этом.

— К нам, наверное, ходить больше не станешь, женишься. Станешь приличным, — продолжает Праститут.

— Да не, пацаны, я вас не забуду. Я и с женой буду к вам ходить.

Ебать даун.

— Да нет, дома вам будет лучше, — говорит Шуруп.

— Тогда вы ко мне в гости ходить станете, — говорит Китайская энергия. Тупой, но добродушный парень.

— Хочешь, мы с Андрушей тебе поможем? Будем тебе бумагу всякую дома собирать и отдавать безвозмездно? — продолжает Шуруп.

— Конечно, пацаны, давайте. Помогите, а я в долгу не останусь. — Энергия совершенно не понимает суть шутки. — Шуруп, можно тебя на минутку?

Китайская энергия уходит с Шурупом в комнату, через десять минут одевается и уходит.

Шуруп возвращается кухню.

— Что хотел? — спрашивает его Праститут.

— Денег… — улыбается Шуруп, потому как всем и так понятно, чем это должно было кончиться.

— Уставной капитал?

— Операционные средства в размере ста рублей.

— До хуя можно сделать операций.

Я достаю очередную сигарету.

— А давайте курить на балконе, а то здесь уже дышать нечем.

— Ок.

Перемещаемся на балкон. На улице почти уже зима. По этой и ещё по другой, более важной причине я прижимаю Альбину к себе и незаметно для Шурупа с Праститутом сую руку ей под юбку сзади. Она берёт меня за зад и смотрит мне в глаза с намёком. Да, надо завязывать пиздобольство и заняться ею.

— Детка, обожаю тебя. Дай побазарим. Давно не видел этих парней.

Альбина кивает и мило составляет нам компанию.

                                              ***

Треть балкона, на котором мы стоим сейчас и курим, занимают баллоны из-под пива, верёвки, банки и прочая хуйня. Однако баллонов просто возмутительное количество.

— Шуруп, на хрена тебе столько тары? Сдавать будешь? — спрашиваю.

— Это… будущая скульптура.

— Это как? Плавить, что ли?

— Я куплю много-много скотча и, используя его и тару, создам нешуточную скульптуру. Большую и экспериментаторскую.

— Военную, — добавляет Праститут.

— На военную тему? — спрашивает Альбина участливо. Она ещё их не знает толком.

— Военную, — гордо говорит Праститут, — значит, монументальную. Всё военное монументально, гениально просто и в наивысшей степени круто. Военный — звучит гордо! Я — военный человек!

Праститут, конечно, не служил. Это просто прикол.

— Кстати, о военных. В курсе, где сейчас Деган? — спрашивает Праститут.

Деган — это Дима. Дима. Дима. Зяблицев. Дима Зяблицев. Короче, он типок, который жил со мной в комнате. Такой тоже со странностями чутка.

— Конечно, нет. Где? — спрашиваю.

— В военной академии. В танковой. В Саратове, — говорит Шуруп.

— В военной академии? Он же дрищ.

— Он же не солдат. Он офицер. Там без разницы: дрищ или нет, — говорит Праститут. — Перевёлся из медакадемии.

Пиздец.

— На танке, значит, будет кататься и пить водку. Тёток возить на танке круто, е-е-е, — тянет Праститут.

— А ещё шапку ему танкистскую дадут, и он даже спать будет в ней. Танк во дворе припаркует, на полдвора. И никто не сможет его угнать, потому что никто не умеет водить танк. Крутой у нас Деган. На танке, — добавляет Шуруп.

— А если на дороге кто-то будет мешать, он его взорвёт.

— Или раздавит.

— И со своей девушкой к ресторану подъедет, а швейцар ему скажет, типа, парковка танков запрещена, типа, танков запрещена парковка. Деган разозлится и проедет по нему гусеницей.

— Оставит, значит, навечную печать. А главное — военную!

— Военную!

— А потом на войну поедет и всё разрулит.

— И дадут ему орден «За матёрый танк».

— Орден в виде гусеницы.

— С закруткой на спине.

— А он бесстрашный танкист. Ему всё равно.

Я просто слушаю. Давно не слышал их бреда.

— Когда станет старым, то будет время от времени напиваться и давить всех подряд.

— Потом сам устанет жить и ляжет под гусеницу.

— И похоронят его вместе с танком.

— И памятник поставят.

— На танке с водкой. Подпись там будет: «На танке с водкой!»

— Крутой у нас друг.

— За Дегана.

— Е-е-е.

Я просто слушаю. Припиваю, конечно.

Я раньше учился с Димой. Помимо Дегана, у него ещё было прозвище Сакральный онанист. Потому что дрочил много. Ну так, обычный тип. Не сказать чтобы чем-то выдающийся.

— Он женился.

И он тоже.

— На ком? На руке? На своей руке? — спрашиваю я.

— Он нашёл себе девушку. Е-е-е.

— Живую, значит!

— И даже трахал её. Он сам рассказывал. Пися в писю, душу в душу. Они теперь счастливые.

— Как выглядит-то? — спрашиваю.

— Как девушка.

— Как живая девушкой.

— Титьки, жопа, пися. Живая девушка, е-е-е.

Альбина угорает. В натуре корки. Я просто слушаю. Давно их не слышал. В общине у каждого своя роль. Самостоятельно же и придуманная. Интересно посмотреть, послушать.

— Это его девушка. Это она так выглядит. Он сам выглядит иначе. Почти такой же, какой и был, только в военной форме.

— В танковой.

— Е-е-е.

Чокаемся, пьём пивка.

— Я тоже скоро женюсь, — говорит Праститут уже без шуток.

— Зачем? На ком? — Спрашиваю я.

— На Варе.

— Та, с которой я видел тебя не так давно?

— Да, она. Хорошая девушка. Даю ей бесплатно.

— Праститутка уходит от меня. Блядина! — говорит Шуруп.

— Ты даёшь ей бесплатно? А что даёшь? — спрашивает Альбина.

— Свою любовь. Свой член. Я просто даю его, и всё.

— Он ничего не просит, просто даёт, и всё, — добавляет Шуруп.

— Не поняла прикола, — говорит моя девочка. — А раньше что брал?

— Деньги. Просто деньги. Ничего особенного. Символические деньги.

— Это как? — спрашивает Альбина.

— Ну так вот. — Праститут показывает руками, как он раньше брал с баб деньги за еблю. — Она даёт деньги, я её жарю. И всё. Я же Праститут. Простая операция, ваааат!

Альбину заинтересовала эта тема:

— Почему они дают тебе деньги? Почему ты их берёшь? Как это?

— Как-как. Вот так. Приходят, получается, бабы, напиваются и воняют своей рыбой. Начинают так вонять. ААААТ. Я открываю форточку, а всё равно воняют.

— Как они воняют! — Говорит Шуруп.

— Это же просто невыносимо! Как мне это вынести? Как? А Шуруп их не трахает.

— Нееет. Я их нет. Я никогда! Нет! Я! Никогда! Скользкие, рыбой воняют! Же!

У Альбины глаза круглые. Корки.

— Я как мужик в доме. Ответственный, — говорит Праститут. — Но я же устаю. Я же должен это окупить, например. И знаешь ли, пиво в магазине не бесплатное.

— Нет. Оно не бесплатное. Я сам видел. Там ценник, и на нём — цена. Рубли там всякие, копейки. Ну ты знаешь. Видела? Цена, — дополняет Шуруп.

Как они будут друг без друга?

— Это так называется. Цена. И у меня цена. У всего есть цена. А я не бесконечный, нет. Ваааат! — Праститут разглядывает пену в баллоне, глядя в него через горлышко. И чешет свою косматую голову.

— Ты разве не получаешь от этого удовольствия? — спрашивает Альбина.

— Удовольствие!? Удовольствие?! Праститут, она спрашивает у тебя, получаешь ли ты удовольствие?

— Я слышу. Я же вот тут. Рядом. Я же рядом. ВОТ! Скажи ей сам. Ты всё слышишь, ты знаешь лучше.

— Это же тяжкий труд! Тяжёлый! Физический! Труд!

— Май!

— Мир!

— Это действительно тяжело. Ещё я член натираю. Он болит потом ночью.

— Он постоянно стонет по ночам. Не может спать. Член очень болит от этого.

Кстати, о члене:

— Ладно, парни, хорош на этом. Вы же видите, что за красотка со мной тут.

Поугорали — и будет. Нахуй это пиздобольство. Моя девочка совсем уж через слово интересуется главным.

Мы с Альбиной уходим пороть друг друга до изнеможения.

                                             ***

Просыпаюсь. Рядом лежит Альбина. Сую руку под одеяло и глажу её бедро.

Свежо и светло в комнате, через открытый балкон влетает чистый воздух. Атмосфера спокойной радости царит в комнате, и ничто не способно её нарушить.

Она открывает глаза, потягивается. Конфетка.

— Доброе утро, детка.

— Доброе утро, котик.

Она всегда называет меня «котик», хотя коты — уёбищные животные, самовлюблённые, не преданные, блюют шерстью и мерзко едят. С другой стороны, если бы она называла меня «пёсик», это бы не звучало.

Долгий глубокий поцелуй.

Потом 69.

Ещё ни одну девушку я не пускал в эту позу. Но Альбина особенная. Ей, во-первых, можно всё, а во-вторых, она прекрасна с любого ракурса.

Короткий секс, и мы идём завтракать не одеваясь.

Рацион общины состоит в основном из бич-пакетов, поэтому на кухне целая гора этого китайского дерьма. В холодильнике по центру лежит пакет майонеза. То есть жрать нечего.

— Значит, будем питаться любовью, — говорю ей.

— Как скажешь, — отвечает она.

Альбина один хуй ест раз в месяц, т. к. на вечной диете. Откуда только у неё такие булки с такого питания?

Я как-то видел, чем она питается. Однажды, когда я был у неё, она достала из холодильника какую-то кашу с орехами, мёдом и сухофруктами. Съела пару ложек и поставила обратно. Я спросил её тогда: «Что это?» — она сказала: «Моя еда. Я только это ем».

Можно бы сходить в магазин, но Шуруп закрыл нас, уходя на учёбу. Хуй знает почему. В итоге у нас есть квартира до вечера в полном распоряжении и мы сами, классные молодые люди, заряженные отсутствием комплексов и наличием желаний друг к другу.

— Хочешь покурить? — спрашивает она.

— Давай.

Альбина звонит своей подруге:

— Ало, Мочалка? Привет. Слушай, мне «твёрдого» надо. Да, с ним. Курит. Конечно. Через час? Да, с собой. Записывай адрес. Только мы закрыты, ты подойдёшь к балкону и мне позвонишь. Жду.

                                               ***

Спустя какое-то время, потраченное на понятно что, звонит её подруга.

— Ало, Мочалка? Всё, выходим.

Её подругу зовут Мочалка. Фамилия Мочаловская. Пиздец фамилия. Эта деваха была у неё в подругах ещё до моей армии. Часто слышал это имя, но никогда не видел вживую. Я никогда не видел её подруг, друзей. Мать увидел на днях, когда отпрашивал. Я понятия не имел и не имею, чем она живёт. Это никогда не мешало нам быть вместе.

Почему сейчас я об этом подумал?

Голыми мы выходим на балкон. Альбина торопится, т. к. пришли к ней. А я имею возможность видеть её совершенные батоны. В тысячный раз, в двухтысячный, в миллионный раз они будут всё теми же безупречными женскими булками, каких нет ни у одной тёлки в мире.

— Принесла?! — кричит Альбина подруге с балкона.

Её подруга смотрит на меня. Она хочет подняться к нам и получить немного Ильи. Я бы тоже не прочь, но дверь закрыта.

Мочалка достаёт из кармана пакетик с гашишем, звучно нюхает и кричит:

— Да! Вкусненький!

— Сколько?

— Для тебя — стольник.

— Кинуть тебе его, что ли? — спрашивает Альбина.

— Кидай.

Альбина кладёт сотку в спичечный коробок, один из десятков, валяющихся на этом балконе, и кидает девушке-барыге.

— А как ты мне это кинешь?

— Спусти верёвочку, я привяжу, вы подтяните.

На балконе висит и бельевая верёвка. Чудно.

— А что вы там голые делаете? — спрашивает Мочалка. Да, она бы поднялась, только позови. Жалко, что дверь закрыта.

— Трахаемся, — весёлым голосом отвечает Альбина и шлёпает меня по заднице.

— Ааа, ну ладно. Хорошо дунуть!

— Пока. Спасибо.

Уходя с балкона, я цепляю пустой баллон и фольгу от шоколада. На балконе Шурупа всегда есть самое нужное. В других обстоятельствах это называется хлам.

Из мафона начинается Мэнсон. Потому что это лучшая музыка для ебли. Потому что нахуй смрад типа «Энигмы». Потому что жизнь коротка, а молодость тем более.

Погромче.

Гашиш.

Туман в воздухе, в глазах, в голове. Поплыли очертания предметов, тело тяжелеет.

Размеренно, блаженно пошла любовь на нашем персональном сладком молочном облаке. Пряный запах в носу, привкус щербета на языке, запах похоти.

Медленно, как в тёплое масло, одно тело входит в другое. В невесомости. В тёплом, ласковом океане. Волна накрывает и откатывает.

Накрывает и откатывает.

Чистый, как слеза младенца, пот. Её чёрные, прилипшие к разогретым щекам волосы. Блядина Мэрилин Мэнсон. Его истеричный голос, её нежнейший стон. Шлепки, скольжение кожи по коже, её губы как спелые персики. Влажно, горячо, душно.

Я вешаю отработавший гандон на стену. Шурупу должна понравиться эта шутка.

Она лежит лицом вниз, приподняв задок. Я кусаю её булки.

— Илюша, котик, мне так приятно, когда твоя щетина колет попку.

Детка, ты совершенство.

                                              ***

Сидим на кухне, несколько уставшие и натёртые. Растворимый кофе, сигареты, перерыв.

— Детка, ты встречалась с кем-нибудь, пока я был в армии?

Она не строит из себя дурочку:

— А ты уверен, что хочешь это знать?

Уверен ли я, что хочу это знать? Буквально хочу знать. То есть я знаю, но хочу услышать это от неё. Ревность? Ну, нахуй. Два года без секса для такого тела — преступление. Ждущие овцы для баранов. Первоклассные девочки не ставят себя на паузу.

— Конечно, уверен. Что, блять, за вопрос?

— Илюша, ты же понимаешь, что два года без секса — нереальный срок. К тому же ты сам мне разрешил, когда уезжал.

— Что значит нереально? Я же хранил тебе верность.

Так уж, поугорать.

— Если бы в тайге ты не хранил мне верность, тебе пришлось бы стать геем.

— Там, откуда я родом, нет геев, есть только пидоры.

— Тем более.

Вообще-то в тайге бывали девахи. Привозимые шакалами и контрактниками малолетние шлюхи. У меня были ключи от всех комнат, в том числе офицерских гостевых, так что можно было даже с комфортом.

Если бы не одно из моих главных открытий в жизни.

— Только секс?

— Только секс.

— Сколько?

— Трое.

— Анал?

— Один раз. Не понравилось.

Конечно, блять, не понравится. Это место приспособлено для других дел.

— Илюша, ты сам спросил. Тем более теперь я только твоя.

Альбина нервничает. Переживает, что рассказала мне. Надо улыбнуться, чтобы она поняла, что всё ок.

— Теперь я имею полное моральное право трахнуть тебя с особой циничностью…

Альбина слегка улыбается, встаёт, разворачивается ко мне спиной и оттопыривает задницу. Обожаю её.

Одно из моих главных открытий в жизни

Сначала я служил в ПМП. В медицинском подразделении части. Фельдшером, т. к. у меня было медицинское образование. Пусть и неоконченное.

Хотя нет, не поэтому.

Однажды, где-то через неделю после прибытия в часть, меня вместе со всем призывом с Татарстана привели в штаб. Мы стояли там вдоль коридора, и что-то должно было произойти. Какая-то армейская бумажная хуйня. Вдруг из кабинета, напротив которого стою я, выходит капитан. И, выходя, громко и гневно жалуется:

— У меня Жидков через полгода увольняется! Кого мне ставить? Как так, блять, ни одного фельдшера на весь призыв?!

Он говорит всё это и идёт по коридору на выход.

Я понимаю, что быть фельдшером в армии козырно. А также осознаю, что, если сделаю то, что собрался, буду жёстко пизжен дедами сегодня. И вообще они начнут питать ко мне особенную злобу.

— Я фельдшер!

Так я стал фельдшером. Пару дней на пиздюлях, зато дальше всю дорогу булки пристроены на ура. И конечно, уже в ПМП эти дедки получили от меня сполна. Я просто клал их «на лечение» и раздавал этим пидарасам по орехам. От всей моей широкой русской души.

В ПМП я быстро привык к вседозволенности. Друзьям раздавал медикаменты, недрузьям продавал, приоделся, наладил получение посылок и переводов на моё имя от всех желающих за свой процент. И где-то через три месяца тот самый капитан Карташёв в очередной раз застал меня за раздачей пиздюлей очередному уёбку.

Он сослал меня на Козловку, по слухам, самую ебаную заставу в отряде. Это была единственная застава в глухой тайге, без деревень рядом в радиусе пятидесяти километров. Собственно, ввиду глухости и «нелюдимости» никто не хотел служить на Козловке.

Из князей в грязь. Ещё и лицом.

Только на меня это подействовало прямо противоположно. Двадцать семь человек, которых ты знаешь поимённо, и вокруг тайга. Эта грязь оказалась лечебной.

В отряде в тренде борьба за топовость. Крутой камуфляж, берцы, офицерский ремень, гражданская одежда для увольнений, нужные знакомства с поварами, КПП, банщиком, сапожником, снабженцем. Выходишь в город три раза в неделю — крутой. Я ходил домой к командиру отряда ставить уколы его жене, и пацаны с КПП почти физически видели на мне неоновую вывеску: «Везунчик».

А это не везение.

Это работа над своим положением. Ежедневный труд.

И когда есть положение, ты не можешь общаться с кем попало. Ты можешь вращаться только в своём кругу. Если ты в топе и здороваешься с обычным солдатом, свои смотрят косо. «Илюх, мы фельдшера, это обязывает». Это обязывает выёбываться, быть небрежно-вальяжным, питаться лучше всех, спать днём, называть шакалов офицерами и обращаться к ним по имени-отчеству.

На Козловке я был вровень с каждым, мне не нужно было распушать хвост и вышагивать выставочным жеребцом. Там я был самим собой.

Когда срок «ссылки» закончился, меня привезли в отряд. Я зашёл в кабинет, где меня уже ждал весь медицинский состав: капитан Карташёв, лейтенант Нечитайло, Жидков, Карпов, Санёк и Женя.

Они смотрели на меня, как на блудного сына, который перевоспитался, понял свои ошибки и исправился.

— Ну что, Чернецов, теперь ты понимаешь, что в ПМП хорошо? Что нужно вести себя правильно?

Лейтенант Нечитайло всегда называл меня Чернецов, хотя все остальные называли Илья. Таким образом он самоутверждался. Надеюсь, всё у него в жизни сейчас плохо и этот пидор получил то, чего достоен.

— Нет, товарищ лейтенант, вы неправильно всё понимаете. Я больше не буду служить в ПМП. — И уже обращаясь к капитану Карташеву: — Никита Валерьевич, отправьте меня обратно. Только на этот раз уже до конца.

Что же такого было в этой Богом забытой заставе, что тянуло меня обратно? Обратно, на заставу, из ПМП. Из того места, где мои булки были прекрасно устроены. Где я мог отслужить, катаясь, подобно сыру в масле, и сытым и довольным вернуться домой?

Оно. Одно из важнейших открытий в моей жизни. Открытие красоты. Открытие настолько глубокой и цельной ценности, за которую легко отдаёшь сытость, пристроенность и тёплую постель. Потому что именно это наделяет жизнь истинным смыслом. Именно это делает тебя живым и каждый день, каждую секунду питает любовью к каждому прожитому мгновению. Сытые булки? Бросьте. Это даже несравнимо.

Моя маленькая история открытия красоты

Я познал красоту.

В прямом смысле: Красоту, то есть безошибочность, совершенность всего сущего.

Сначала я заметил её в тайге. Когда осенью с вышки смотришь на лес, то он как рассыпанные мармеладки. Какие-то деревья красные, какие-то жёлтые, какие-то зелёные. Необыкновенный запах, и у каждого дерева он свой. Немного подует ветер с реки — и вокруг тебя шелест. Или к тебе задует листок на вышку. Вот он летит быстро, а потом ветер стихает, и он, медленно покачиваясь, опускается к твоим ногам. Весь этот лес вокруг живой, он постоянно растёт и прекрасен в каждую отдельно взятую секунду.

Если отрубить одну ветку, то дерево не будет депрессировать, впадать в истерики, оно продолжит расти и будет таким же прекрасным, как и было. Как бы ни командовал начальник заставы, каким бы злобным ни был начальник штаба, каждую осень деревья будут менять цвет. И если подняться на вышку, то лес будет выглядеть как рассыпанные мармеладки. Несмотря ни на что.

Потом я начал видеть красоту во всём. В том, как повар готовит, как замбой инструктирует наряд перед службой, как мы чистим автоматы. Как старшина смотрит на копающих его огород солдат. Я увидел красоту во всём созидающем. В самом созидании. Я понял, что всё созидающее, живущее, стремящееся к жизни прекрасно.

И мы все это видим. Каждый день, каждый час, каждый шаг мы видим красоту. Все видим. Но не все замечаем.

Закат — это не солнце, опускающееся за горизонт, роса на листьях — это не конденсат, бескрайнее поле — это не пустующая территория. Это — красота.

Что заставляет сердце биться сильнее, когда впервые стоишь у кромки океана? Объём воды? Цвет? Красота!

Ощущение чего-то совершенного, какой-то непогрешимой истины. Ощущение цельности бытия.

Когда я заметил красоту, она отвлекла меня ото всех моих забот. Ведь как бы ни было плохо, что бы ни произошло, я в любой момент могу прикоснуться к самому совершенству.

Я увидел это, пустил в своё сердце и оставил там навсегда. Наверное, это главное, что взял с собой из армии.

                                               ***

Когда вернулся Шуруп, мы с Альбиной пошли к Рузелю.

В общежитие медицинской академии.

Здесь и я жил, пока не бросил учёбу. Большую часть времени, что я провёл здесь, я провёл в компании Рузеля, Вани Бич-пакета и Кирпича. Периодически в нашей компании появлялись и другие люди. Например, Максим Галузо, адский понтёр, тем не менее компанейский пацан, разделяющий наши ценности. Или какие-то очередные девахи, чьих имён уже не вспомнить. Или какие-то однокурсники, делавшие перерывы в борьбе за выживание своих бесполезных телец и примыкающие к нашему перманентному гедонизму.

Это были примитивные обыватели, тратящие всё своё время на то, чтобы доказать преподавателям, людям в сущности ничтожным, собственную полезность. Они грызли гранит науки целыми днями, сдавали зачёты, экзамены и, разумеется, станут в итоге врачами, которых свободно можно будет заменить машинами.

Но иногда, когда у этих задротов выдавалась свободная минутка, они приходили к нам, классным парням, чтобы выпустить пар. Чтобы побухать и, возможно, сделать что-то такое, что каждый человек хочет сделать хоть раз в жизни, но не решается.

Наша компания была самым местом для таких дел, т. к. мы жили ими, ежесекундно находясь в состоянии полной ментальной свободы.

Разумеется, главным человеком в этой компании для меня был и остаётся Рузель. После меня, конечно. Хотя, честно говоря, в той компании не было главных. Зря я выёбываюсь. Там каждый был личность и каждый незаменим.

Рузель наделил всё это смыслом.

Я просто испытывал границы дозволенного, Рузель называл это путём к просветлению.

Он сильно увлекался и увлекается Ошо. Ошо — это чел из Индии, вокруг которого организовано движение огромного количества людей. Он что-то вроде Будды, только живой и чуток тупее. То есть, будь он более умным, мог бы, наверное, делать всякую магию, как Иисус. Философия Ошо основана на буддизме. Только в какой-то более плотской интерпретации. И Рузель — его верный адепт.

Рузель говорит размеренно и как под запись. Он постоянно строит загадочные фразы для описания примитивных, по сути, вещей. Первое время нашего знакомства я считал Рузеля своим наставником. Не думаю, что считаю его таковым сейчас, хотя, скорее всего, поведусь, если он начнёт в своём духе. Он умеет так отмочить, что сидишь и думаешь. Когда ты полон веры в себя и делаешь что-то совсем отчаянно, он как скажет что-то! И чувствуешь себя тупым, ущербным. Зато, когда ты неспособен к действию, нерешителен, те же самые фразы пробуждают в тебе уверенность. Есть у Рузеля этот талант.

С другой стороны, я всю дорогу пытался понять через Рузеля своё предназначение. И, блять, он никогда ничего не говорил. Он говорил так: «Придёт время — узнаешь». А я всегда пытался выяснить заранее, по дружбе. Но Рузель ни разу не сознался. Ничего мне не предсказал.

Хуй знает, спорное у меня отношение к Рузелю. С одной стороны, бесит, что он всегда объясняет всё после событий и никогда до. Но с другой — даже эти объяснения никто другой не может мне дать. Всем, как правило, похуй.

                                             ***

— О, Илья приехал! — обрадовался нам Рузель, открывая дверь в свою комнату.

Когда-то я жил в похожей.

— Рузель, — я обнял его на пороге и прошёл внутрь. За мной Альбина, естественно. — Вот, знакомьтесь, Альбина. Альбина, это Рузель, Роза и Ваня.

Помимо Рузеля, в его комнате есть Роза, его жена, и Ваня Бич-пакет.

— Очень приятно, Альбина, Илья много о вас рассказывал, — Рузель частенько выёбывается, строя из себя приличного. Хотя тот ещё был ёбырь. Хотя я действительно рассказывал Рузелю об Альбине.

— Пиздюк ёбаный, — говорю я Рузелю, подразумевая: «Поручик, все в курсе вашей репутации».

Присаживаюсь на кровать и несколько прихуеваю от Рузелева жилья.

Комп! Цивильный телик! Микроволновка! Цветные мобильники!

Когда я уходил в армию, цветных мобильников ещё не изобрели. Телик у меня тогда был взятый напрокат и проданный за пятьдесят рублей. Микроволновка? А карету в космос вам не подать?

— Рузель, откуда ты так размажорился? Что такое произошло, пока я был в армии? У тебя умер богатый дед в Америке?

— Да ладно тебе. Это хуйня всё. Минимум, который есть почти у каждого. Вон Руслан на первом курсе, а у него комната обставлена куда круче. Стереосистема, DVD, телик, естественно, комп, интернет, и всё связано между собой.

— ИНТЕРНЕТ В ОБЩАГЕ? ОХУЕТЬ!

— Скоро он вообще будет в телефонах. В Америке уже есть.

Ёбнуться можно.

— Панк, а почему ты лысый и без серёжек? — спрашивает Ваня Бич-пакет, трогает меня за голову и характерно улыбается. Характерно для Вани Бич-пакета. Это такая насмешливо-сальная улыбка, каким-то волшебным образом не кривящая его лицо в быдлячьей гримасе. Эта улыбка полна какой-то усталости, одобрения и в то же время сожаления о чём-то.

Бич-пакет к нему прилипло по поводу его питания. Он постоянно жрал «Дошираки», а т. к. «Доширак» и прочее подобное — это бич-пакеты, поэтому и Ваня — Бич-пакет. В случае с Ваней фраза: «Ты — то, что ты ешь» — приобретает особый смысл.

Ваня всегда называл меня Панк. И сколько его помню, он постоянно был на стимуляторах. Вот и сейчас он в своих мирах. Думаю, это «Калипсол». Ничего не меняется.

Да, кстати, Ваня — врач. Так что alarm, ребятки, не всё так гладко, как кажется.

— Потому что гладиолус. Я был в армии. Там так модно. Тебя бы там засмеяли с твоими деревенскими кудрями.

Встаю, сажусь за комп:

— Рузель, игры. Дай. Игры. Что у тебя есть?

— GTA 3. Это самая сейчас модная. — Рузель запустил GTA 3 и показывает свои достижения. — Вот, смотри, это мой дом, это самолёт, это бассейн.

— Дай, дай, я сам. — Начинаю мочить бабушек. — Здесь можно кого-нибудь пиздить? Кайф.

— Кого угодно.

— Блять, а если здесь можно мочить, то какой смысл в доме и самолёте?

Я играю и поддерживаю беседу, хотя я, правда, уверен, что вся фишка этой игры — мочить всех подряд. Потому что в жизни тебе никто не даст это сделать.

— Купить дом, машину и стать крутым чуваком, как в жизни. В этом главный кайф.

— Это и так можно получить, а вот мочить бабушек тебе явно не получится в реальной жизни.

Да это просто райская игра. Можно мочить кого угодно, но не это главное. Последний раз, когда я играл, это тоже была GTA, только 2-я часть. И там тоже можно было пиздить кого угодно. Но не так реалистично. Там был вид сверху и дерьмовая графика. А тут со спины, и графика просто божественна!

Я замочил пару бабушек, пару пидоров и в общем успокоился насчёт всей этой новой техники. Техника техникой, а живой трэш и угар всегда интереснее.

С Розой особенно пиздеть я не собирался. Она жена Рузеля, да. Но ведь это не я ему её выбрал. Если у нас нет общих интересов, зачем тратить своё время на пустую болтовню?

Поворачиваюсь к моей девочке. Ей что-то втирает Ваня. Точнее, он спрашивает у неё какую-то хуйню, а она с удовольствием рассказывает. Потому что я никогда особо с ней не разговаривал, всю дорогу мы поролись, как дикие коты, а бабы любят пропиздеться. Ваня внимательно слушает и отзывается мимикой, хотя, ставлю сотню, он ни слова не понимает. Сука, блять, кто нас лечит?

Альбина покурила перед выходом, так что общение с уколотым Ваней ей даётся легко и непринуждённо. Значит, можно потратить время на Рузеля. Тем более что я давно его не видел.

— Чем собираешься заняться сейчас? — спрашивает Рузель.

Сука, популярный вопрос.

— Тебе не похуй?

— Конечно, нет.

— Вот так уж прямо не похуй? Тебе реально интересно узнать?

Я правда не хочу рассказывать одну и ту же историю ещё и Рузелю. Потому что, конечно же, всем похуй на то, чем я собираюсь заняться. Ну а я не тот самый парень, который умрёт, если не расскажет всем и каждому, чем он, такой особенный и уникальный, собирается занять своё невъебательское сущее.

— Илья, мне правда интересно, чем ты собираешься заняться.

Повёлся. Он думает, я его испытываю.

— Рузель, это же очевидно: сделаю рок-группу, стану крутым, и самые классные тёлки будут носить футболки с моим лицом.

На ти-и-и-тька-а-а-а-ах.

— Всё ещё не оставил свою идею?

— Если бы я её оставил, это был бы не я.

В комнату входит Руслан.

Рузель писал мне про него в армию. В одном из своих писем он написал, что в общаге появился такой чел, Руслан, с Набережных Челнов, как и я. Что этот чел наслушался каких-то историй про меня и задался целью повторить всё то, что я когда-либо делал. Вроде как я делал эпичные вещи, и Руслан решил меня переплюнуть или хотя бы повторить. Со временем, писал Рузель, у него родилась мания, что он — это я в настоящем. Типа тот, кем я был до армии, — это он сейчас. И что мы как-то связаны кармически, и он повторяет мою судьбу не потому, что у него мания, а потому, что это указание свыше.

Короче, безумец.

Дело в том, что я никогда не задавался целью совершить определённый поступок. Таков мой образ жизни: делать. Я называю свою позицию к событиям «Максимально короткий путь из допустимых». Скажем так: если мне нужно быстро где-то оказаться, а рядом нет транспорта, я побегу. С места. Если я хочу выступить на рок-концерте, но у меня нет группы, я соберу её из тех, кто рядом. Естественно, выберу тех, у кого есть навыки. Если они не хотят — приведу неоспоримые аргументы, и они захотят. Если я хочу вдуть девушке, я впечатлю её каким-то поступком. Потому что это максимально короткий путь. Почему бы не вдуть сразу, ударив, если она станет сопротивляться? Потому что есть важная часть правила «из допустимых». Бить бабу недопустимо. Ну, только если она не ёбаная тварь. Но тогда это уже не баба, а ёбаная тварь, верно?

На первом свидании с Альбиной я подошёл к ней сзади у драмтеатра, где она меня ждала, и смачно поцеловал до приветствия. Или вместо. Я интуитивно почувствовал, что это произведёт на неё впечатление, поэтому так и сделал. Это быстро, допустимо и приводит к цели. Кроме того, это приятно. Я не репетировал, не планировал, это просто пришло в голову за несколько метров до неё. И такие вещи вообще не должны репетироваться.

Я так считаю: ты в любую секунду должен быть готов сделать то, что требуется для достижения своей цели.

О сомнениях и речи быть не может.

Ты ставишь себе задачу и, как только чувствуешь, что решение — вот оно, действуешь. Главное — не тратить время на пустое, а делать ровно то, что нужно для достижения цели.

В 99,9% случаев это нестандартно. Потому что 99,9% людей не делают нужных действий. Подавляющее большинство людей выполняет ритуал условностей. Например, я как-то захотел ассистировать у Черкасова, нашего ректора. Тогда я пошёл в его кабинет и попросился. Его секретарши на месте не было, и я прошёл к нему сразу. Однако, если бы она была на месте, всё равно нашёлся бы способ пройти к Черкасову максимально быстро, минуя запись, бумаги, ещё какую-то левую хуйню. Через пару дней я был с ним на операции. Там мне не понравилось, я сказал: «Это не моё» — и ушёл. Разумеется, от меня ничего не зависело, т. к., если бы зависело, я бы не ушёл, это было бы недопустимо — бросать человека на операции.

В итоге два дня — и я понял, что не хочу быть хирургом. А сколько времени я убил бы на условности? Три года до первой операции? Четыре? Пиздец потери!

Какой бы ни была твоя цель, что бы о ней ни думали окружающие, как бы они там ни реагировали на твой путь к цели: Это твоя цель. А твоё время, так же как и время всех вообще людей, существ и даже явлений, лимитировано.

Ты умрёшь.

Надень на себя самый серьёзный пиджак. Сядь в самый серьёзный кабинет, обшитый самым что ни на есть чёрным деревом. Собери в кабинете самых серьёзных в мире людей из ныне живущих. Ты. Всё равно. Умрёшь.

Возможно, завтра, возможно, через секунду. Разумеется, возможно, и через сто лет, но ведь глупо ждать сто лет для одного действия, т. к. за это время можно пройти тысячу путей к тысяче целей.

Тысячу путей! К тысяче целей! Ты можешь пройти за одну короткую жизнь! Разве это не потрясающе?!

Глупо тратить время на лишние действия. Делай только то, что требуется для конкретной цели. Не ходи вокруг да около. Что бы ты ни делал, твоё время идёт и никогда не останавливается. Понравилась девушка? Подошёл, назначил свидание. Понравилась компания? Зашёл, устроился на нужную должность. Нет опыта? Стажёром.

Подавляющее большинство людей никогда так не делает. 99,9% людей не способы на поступок.

О боже, у них это даже называется «поступок»!

Поэтому я уникален. Понятно, да? Я уникален не благодаря своей уникальности, а за счёт тотальной неуникальности всех остальных.

Мне плевать, что подумают окружающие. Как они расценят мои действия и как меня назовут. Осудят или нет. Покрутят ли пальцем у виска. Они могут крутить хоть всей рукой по локоть в своей жопе. Хоть до бесконечности.

Мне. Пле. Вать.

У меня есть свои цели, и я иду к ним максимально коротким путём из допустимых.

Моя жизнь для меня лично бесценна. Она бесконечно дороже мнения вообще всех людей на земле. Моё внутреннее развитие, познание мира, опыт в интересных для меня делах перевешивает все удивлённые взгляды людей, у которых есть время смотреть на меня, обсуждать, бросив свои собственные дела.

Все они вместе взятые, тратящие драгоценные секунды своей жизни не на себя, а на обсуждение моих поступков, не весят вообще ни грамма против моих деяний, каждый миг делающих меня совершеннее.

Любой, кто не считает так же, живёт зря. Его жизнь проходит даром.

Делаешь так же? Красавец! Только что-то я тебе не верю нихуя. Ебошь сильнее!

Собственно, Руслан набрал историй о моих «коротких путях» и решил повторить. Это безумие. То же были мои цели, а у него наверняка есть свои. То есть Руслан — это какой-то долбоёб. Однако, если я так для него важен, пусть разбашляется на бухло. Должен же от него быть толк.

Руслан подошёл ко мне, как к старцу с Оптиной пустыни, с благоговейным взглядом, приопустив голову. Думаю, Рузель предупредил его, что я зайду. Псих, блять. Руслан, не Рузель. Хотя и это под вопросом.

— Привет, Илья, много о тебе наслышан.

Тощий, с длинными волосами, учтивый.

— Ты читаешь Ошо, да? — спрашиваю.

— Да, он открыл мне глаза на многое.

— Хочешь узнать что-то действительно крутое? — Понятное дело, я в образе. — Что никогда и нигде не узнаешь, но, зная это, перестанешь быть прежним навсегда.

— Конечно! Естественно! — Руслан воодушевляется с пол-оборота. Пиздец сектант.

— Сходи в магазин. Принеси нам выпить. А когда вернёшься, я открою тебе такое, о чём ты даже не подозреваешь.

Руслан, счастливый, убегает в магаз. Возвращается практически сразу же после выхода из комнаты.

— А что брать? И сколько?

— Водка, пиво, закуска. Столько, чтобы не ходить дважды.

Из образа я, разумеется, не выхожу. Если он уже напридумал себе что-то, пусть это поработает на общее благо.

Руслан дёргается на выход, но тут же «возвращается»:

— А деньги?

— Ты серьёзно? Деньги? Может, мне и за знание взять с тебя денег?

— О, прости, пожалуйста, это по привычке.

— Меняй привычки. Иди.

Руслан умчал.

— Пиздец сектант, — говорю я Рузелю.

А он смотрит на меня, как бы позитивно охуевая от наглости. Как бы в высшей степени поддерживая.

— Сука! Блять! — Рузель улыбается. — Гопник! Вот кто ещё так сделает? Не успел познакомиться — «Иди за бухлом!». Пиздюк, блять. Давай пиздуй.

— Да, Илья, ты как отмочишь, — говорит Роза. Она тоже оценила ход, потому что сама нормальная, не лохушка. Татарка помимо всего прочего.

— Да просто Аль Пачино какой-то. — Говорю с сарказмом, поскольку ничего особенного.

— «Какие деньги? Ёбнулся, что ли?» Илья, вот это и есть цыган, поэт. Только ты можешь так. Поэтому я и люблю тебя, поэтому ты и уникальный. — Говорит Рузель. Он всерьёз или подъёбывает?

— Да блять, что я такого сделал? Ну видно же, что он заглядывает в рот, нормально одет, значит, бабло есть. Читает Ошо, значит, хочет знать тайны. Мы хотим выпить. Пусть пиздует. Зачем нам тратить свои бабки, когда у нас есть сектант?

— Короче, не особо понравился он, да? — спрашивает Рузель с выражением лица: «Да я так и думал, что Руслан тебя не впечатлит, просто вдруг…»

— Ну, он лох.

— Да понятно это… — Рузель всё же несколько расстроен.

Похоже, они общаются.

— Рузель, ну если он лох, почему я должен видеть в нём кого-то ещё? Ты же сам видишь, что он не в себе. Ведомый, неуверенный. На таких, как он, строятся секты. Я же не виноват, что ты в нём что-то нашёл. Мне он ни к чему. Я не вижу в нём толка. Если он и изменится в правильную сторону, то это его дорога, а у меня своя. И кстати, если ты не заметил, у меня тут охуенная девушка.

Показываю на Альбину, сам смотрю на неё, подмигиваю, она мне улыбается и даёт понять, что Ваня её уже заебал.

— Детка, Рузеля давно не видел, дай попиздим чутка. — И возвращаясь к Рузелю: — Ты сам посмотри на неё. На кого мне лучше потратить себя: на неё или на Руслана?

— Рузель, я же тебе говорила, что Илья тоже так скажет, — говорит Рузелю Роза. И уже мне: — Илья, я сразу сказала Рузелю, что Руслан никакой. Слишком мягкий, какой-то… бесхребетный.

— Отец, тебе жена говорила. Ты зачем её не послушал? — так уж, подъёбываю.

Рузель смотрит в пол. Не виновато, а просто в пол.

— …Ну а с кем мне ещё общаться? Ты уехал. Кирпич постоянно в запое. Галузо иногда заходит. Иван? — Рузель называет Ваню Иваном. И окликает его: — Иван. Ты что там рассказываешь?

— Я? Рассказываю? Ха-ха-ха.

Ваня, когда под кайфом, на любой вопрос делает очень удивлённое лицо и широкую улыбку.

— С кем мне общаться?

— Ну общаешься — общайся. Мне-то похуй. Проехали. Как там твоя учёба?

— Потихоньку.

— Что, блять, за ответ? Ты сколько уже потратил времени на это?

— Пять лет. Ещё год, потом интернатура.

— И целых пять лет ты убил на «потихоньку»?

— Ну а что мне остаётся?

— Да всё что угодно.

— Да не, Илья. Нормально всё.

Рузель говорит тотально стандартные вещи, стандартно без энтузиазма. Хотя я помню его совсем другим.

Сука, это был оторванный типок.

Как-то раз он ходил на дискач с задротами. Там поругался с левыми чеченами и вышел с ними драться. Один. Сам полтора метра ростом, нихуя не спортсмен. Пиздец его там нахуярили. Гематома в пол-лица. А как только зажила, пошёл ебашиться с Шейнским.

Это был такой чел у нас в блоке, уже врач. Рузель по пьяни сказал ему что-то. На следующий день Шейнский полез в залупу. Типа: вот ты вчера бухал, охуел. Рузель сразу пошёл с ним на улицу. Шейнский в два раза больше по высоте и по ширине. Но Рузель отказался от помощи: «Это моя тёрка, не вздумайте мне мешать».

И эта движуха была каждый день.

Каждый Божий день — движня.

К нам заходила новая тёлка, и, если Рузелю она нравилась, в тот же день он её ебал. Никто никогда не понимал как? Маленький, чёрненький, волосатый. А, блять, только булки трещали.

Он пил так, как могут пить только русские.

А теперь он сидит рядом. С ног до головы семейный. И в его глазах нет уже доброй половины того огня, который горел раньше.

— Илья, я врач. Почти уже врач. У меня жена, потом будут дети. А потом я стану старым и умру. Дай Бог, просветлею до смерти.

Ну-ну, блять, такими темпами только к просветлению дорога.

— Илья, у каждого свои интересы, — говорит Роза без претензий, просто упоминает.

— Да, Роза, у всех свои, правильно, — говорю я Розе, интонацией и взглядом показывая, чтобы она не лезла, а занималась бабьими делами. — Ты шей, шей.

Она что-то шьёт сидит.

Руслана что-то нет.

— Где, блять, носит твоего сектанта? Магазин в десяти метрах.

Входит Руслан. С пакетами.

Я спрашиваю:

— А зачем ты сюда принёс? Ты же хочешь узнать что-то, так? Ну так давай у тебя, в комфортной обстановке я всё тебе и расскажу. Иди к себе, накрывай, мы сейчас подойдём.

                                              ***

Помимо Руслана, в его комнате собралось ещё двое задротов. Они пропустили по одной, я рассказал им свою теорию о максимально коротком пути из допустимых. Руслан ушёл размышлять, задроты пока сидят, слушают. Я разговариваю с Рузелем, повернувшись только к нему.

Моя девочка сидит рядом в обтягивающей синей футболке. Её титюшки агрессивно выпирают, её дыхание горячо, но она соблюдает приличие, т. к. мне нужен Рузель в данный момент. Хотя честно, мне нахуй не нужен Рузель, когда Альбина рядом. Когда моя лучшая девочка Альбина рядом, мне нужна только она. И я готов трахать её без пауз.

— Детка, я уже говорил тебе, что ты само совершенство? — шепчу я ей на ухо.

Она улыбается. Только она умеет так улыбаться. При всём нашем совместном сексуальном опыте она улыбается по-настоящему безгрешно. Она ведь совершенство.

С другой стороны, я ещё долго не увижу Рузеля, и всё же есть желание поговорить с ним о том, что понятно только нам, ведь никто, кроме него, не составит мне компанию на такие вот темы.

— Помнишь ту патологоанатома? Которая с жопой?

Сидели как-то с Рузелем в сессию, все давно сдали и разъехались по домам. А мы учили-сдавали. И вот сидели ночью, ели лук, пили чай, ничего больше не было. Учили.

И заходит моя знакомая. Патологоанатом.

Я не планировал ей вдувать, просто общался. Она принесла какой-то свой конспект.

Я знакомлю её с Рузелем, мы с ней немного общаемся. Рузель вообще не участвует. Потом она уходит, Рузель спрашивает номер её комнаты и уходит немногим позже неё.

Всю ночь его нет.

Утром я иду к ней отдать конспект, а там Рузель. Спит. Как позже выяснилось, он пошёл к ней и выебал в жопу.

В этом был весь Рузель. Не говоря ни слова, без прелюдий, он получал то, что хотел.

— Да. Ирина. Замужем. Заходил к ней несколько раз. — Показывает жест руками. — Ты понял.

Хуярим водку, тянем пиво. Снова водку.

— А эту помнишь? Недотрога.

Другая история. Я её уже рассказывал.

У нас в блоке жила баба. Одна. Прикольная. Ни с кем не общалась. Я пару раз перекидывался с ней фразами. Её все хотели выебать. Я? Ну, так, можно. Но я не подкатывал к ней, потому что молчаливая баба, живущая одна, не в моём вкусе. Я думаю, у таких что-то с головой.

Хотя однажды я подкатил к молчаливой бабе, живущей в одиночестве. Но там пиздец были ноги, задница, черты лица и взгляд прям искрился искрами. Не зайти к такой было бы мощной ошибкой в жизни.

В общем, всю дорогу они с Рузелем не общались, все наши знакомые её хотели. А Рузель просто однажды вышел утром из её комнаты в трусах.

— Это был единичный случай. У неё с головой всё сложно.

Задроты Руслана съебали из-за стола, и моя рука автоматом залезла Альбине под одежду и легла на задницу. Её рука — ко мне в штанишки и гладит хуй. В пизду, не позорить же Альбину перед задротами, а Рузель и так всё о нас знает.

— Но зачем-то ты же к ней зашёл.

— Спонтанно, Илья. Просто спонтанно. На один раз. Потом у неё что-то мать оказалась больной, брат пьёт. Короче, слабая она оказалась.

— Кирпич?

— Вот это вообще прикол! Иду на днях мимо рынка. Смотрю: Кирпич! Бухой в хлам. Стоит, продаёт картошку. Из мешка! Вообще коры. — Рузель смеётся в своей манере. Он, когда смеётся, высоко поднимает брови и вытягивает лицо.

Этот прикол может словить только тот, кто знает Кирпича. Человека, которому идеально подходит его прозвище. Здоровый, напрочь безрассудный, агрессивный и непреклонный парень с тяжёлым взглядом исподлобья. Как русский богатырь, который при желании может разрубить рукой. Который пьёт так, что другие десять уже бы умерли. И никогда не соглашается на компромиссы. Только ради друзей. И, конечно же, ему тотально насрать на то, что о нём думают. Стоит на рынке и продаёт картошку. Откуда вообще у него картошка?

— Ебать псих. Откуда у него картошка?

— Прикинь, ему из деревни прислали. Он всё пропил, пошёл продавать.

— Помнишь, да, пили у него одеколон?

— Да-а-а! — Рузелю нравится это воспоминание.

— Потом пошли, забрали балалайку у тех пиздюков.

Мы тогда припили, зашли к первокурсникам, забрали у них балалайку и продали. Ночью, хуй знает как.

— Потом купили спирта, добавили туда одеколон, и на вкус это стало как шампунь. Как три литра шампуня.

— Да, да! Он ещё пенился. А нам похуй. Пиздец что мы тогда пили! — Рузеля это всё явно воодушевляет.

— А потом что было? Я не помню.

— Там фейерверки откуда-то появились. Мы запускали фейерверки с балкона, музыку вынесли на кухню. Потом пиздили кого-то. А, там эти пришли. Соседи.

— Вот это я не помню. Соседей. Вообще-то и фейерверки. Мы в натуре запускали фейерверки?

— Да я сам плохо помню. Но соседи и фейерверки были. Или не соседи. Короче, кого-то пиздили.

— А эту хуйню с Садаускасом?

— Сука! Садаускас!

Жил у нас одно время один тип, Садаускас. Он был то ли отсидевший недавно, то ли беглый. Это был пиздец чел. Он спиздил где-то в ювелирном цепочек, колец, сунул в карманы и побежал. Внаглую зашёл в магазин, разбил витрину, схватил и побежал. Бежал километров 20 до общаги.

— Он же бежал с самой Мотовилихи.

— Вот же безумец, а.

— Эх, Илья, как же не хватает мне всего этого! — Рузель сильно обнял меня, прямо, блять, повис. — Как же достало меня уже всё это. — Он прислонил ладонь к горлу характерным жестом. — Вот так уже всё это достало. Всё это болото, цивилизованность, жена, учёба, медицина эта ёбаная. Илья, мне так не хватает тех времён, так не хватает!

Ебать вселенское горе. Что же мешает?

— Ты знаешь, что я тебе сейчас скажу.

— Да не могу я бросить это всё. Я же врач. Я же семейный.

На этом мы попили, беру Альбину за руку, подмигиваю Рузелю, чтобы он не скучал, и иду со своей девочкой в душевую.

К этому моменту мы так соскучились друг по другу, что, закрыв дверь, я сразу же стянул её штанишки, расстегнул ширинку и приступил к основному блюду, минуя закуски.

Детка, какая у тебя задница!

Какая задница!

Твоя задница — шедевр, статуя. Её нужно отливать в бронзе, ставить в центре каждого города и печатать на марках. Чтобы каждая баба имела постоянный ориентир и чтобы каждый пацан не соглашался на меньшее. Эта задница заменяет всё: и еду, и сон, и потребность в общении. Она вышибает нахуй любые мысли, просветляет голову, питает тело. Я обладаю ей, владею, и это делает меня королём мира.

Руслан, ищешь просветления? Не там ищешь, дебил ёбаный.

                                               ***

В блоке темнота. На общей кухне полно людей. Студенты, интерны, даже семейные. Все пьют. Внезапно начался праздник, и все его празднуют. Прямо народные гуляния.

Хороший блок, русский.

Разумеется, правилами запрещено всё то, что происходит здесь сейчас. Грубейшее нарушение. Но комендантша здесь своя, татарка, так что всё ок. О, а вот и она сама. Заглянула на огонёк. Она и раньше всегда заходила посмотреть, всё ли ровно. Пока никто никого не режет, всё ок. Да здесь итак всё на позитиве. Алкоголь, смех, ебля.

Громкая музыка, дым, запахи алкоголя и похоти. Отличное место, классные ребята. Не будь Альбины, выебал бы кого-нибудь. Да и будь другая, не Альбина, всё равно бы выебал парочку. А с Альбиной так нельзя, она уникальна.

Все эти люди рано или поздно станут врачами. Кто-то хирургом, кто-то андрологом. Вот педиатром тут никто не станет, стоматологом и сотрудником СЭС, потому что для этих есть свои общежития. Менее активные, более депрессивные. А это общежитие лечебного факультета. Самого сложного. Отсюда выходят специалисты самых ответственных профессий. Все бухают. Потому что русские. Потому что врачи. Потому что ответственности больше, чем у остальных, как по национальности, так и по профессии.

Морщатся, занюхивают, закусывают, продолжают пить.

Водку не посмакуешь, она неприятна на вкус и запах. Она безупречна.

От крепкого алкоголя грубеет пищевод, притупляется обоняние, разрушаются нейронные связи в мозгу. И это делает нас готовыми к условиям нашего проживания — России-матушке. Кроме того, это просто приятно.

После душа моя девочка пошла в туалет. Я на кухню. Там сразу какие-то знакомые.

— О! Илья! Ты приехал!

Давай, давай, по стопочке!

— О! Илья!

Давай, отец, давай, детка. Давайте, ребята.

Гедонизм, сукины дети! Парад плоти! Свободы, блять, и независимости! Больше эндорфинов, ребятки, более! Наполним ими землю, сделаем чище. Против войн, против нищеты, против боли, страха и страданий!

— Илюююша!

Давай, девочка. Нет, я занят сегодня. Давай по малой.

На каждой пьянке есть тот, у кого всё плохо. Он сидит, стоит или ходит и своим кислым ебальником пытается отравить веселье. Обычно у него ничего не выходит, и в один прекрасный момент он просто выхватывает по щщам и молча уходит. Ну, иногда не молча, а с криками. Тогда он выхватывает ещё, и так до тех пор, пока не съебётся, заткнувшись.

Его нейроны с бешеной скоростью носятся по мозгу, из одной директории в другую, минуя третью. Со скоростью света анализируется новая информация, ураганом проверяя гипотезы, отсекая лишние доводы и создавая новые. Мысли, догадки, суждения скрещиваются, свиваются в симбиозы, за доли секунды проводят полноценные жизни и вытесняются следующими, умирая. Если выключить музыку, можно услышать треск и шуршание его мозгов. Там, в голове, идёт буря. Там шквально бегут по извилинам электрические импульсы, шевеля кожу на голове и вздыбая волосы.

Казалось бы, для такого человека не существует окружающего мира. Его грандиозное сознание поглотило солнце и луну. Положи в его голову проблему вселенского масштаба, и она будет решена походя.

Внимание, вопрос.

Какого хуя ты припёрся сюда со всей своей работой мысли, математик хуев?! Шопенгауэр ёбаный!

Пиздуй в аудитории, в конференц-залы, в поле, в лес, бродить по улицам, по мосту туда-обратно. О камне, о листе, о двери, твою мать.

Потому что твои гонки всем абсолютно до пизды.

До. Пиз. Ды. Парень.

Ты не центр мира, и даже твои мысли не уникальны. Вся твоя мозговая движуха примитивна как в целом, так и в частностях. Работа твоего ума не даст миру нового, не решит проблемы голодающих безногих детей в Африке. Потому что наличие в решаемых тобой проблемах важности погнало бы тебя туда, где есть пространство для размышлений, а не туда, где люди отдаются во власть Диониса. Ты просто задрот, которому хочется внимания.

Вали нахуй!

Именно такой человек сейчас подошёл ко мне, перекрикивая музыку:

— Илья, можно тебя на минутку?

— Давай, свали, а.

— Илья, это реально важно, очень важно. Я прошу тебя.

И он смотрит на меня телячьими глазами. Как можно отказать? Это же, блять, естественный позыв нормального человека — взаимопомощь. Как бы на моём месте поступил Иисус? Моя малютка занята, я на позитиве, можно уделить пару минут.

Естественно, Иисус бы поступил иначе. Он бы, наверное, вообще вник. Но я-то простой гопник. Хоть так.

Закуриваю сигарету, с упоением вдыхая дым первой затяжки.

— Я очень тебя прошу, отнесись с пониманием к тому, что я сейчас скажу. Я в трезвом уме, и меня волнует одна очень важная мысль. Груз реально тяжёл. Ни минуты не даёт покоя, ни на секунду не отпускает. Сейчас дело приняло новый оборот — я впервые встретился с тобой…

Ох, ты, блять, событие! Драма! Слушаю его, и прямо смех разбирает от этого шапито. Асисяй, сука. Алё, алё, а-си-сяй!

— Стоп. Хватит воды. Ближе к делу.

— А, да, хорошо. — Руслан делает паузу, сильно вдыхает и на выдохе: — Я — это ты.

Театральная пауза.

— И?

— Это всё. Этого мало? — удивлён Руслан.

— Это вообще ничто.

Он ожидал другой реакции. Ну конечно.

Погоди чуток. Сейчас боги закончат метать гром и молнии на Содом и Гоморру и подтянутся.

— Как так? Как? Ничто… — недоумевает Руслан.

— Ну ты напридумывал себе какой-то хуйни, сообщил о ней мне, и теперь должно взойти северное сияние?

— Я не напридумывал. Это объективно. Смотри: мы из одного города, похожи внешне, у нас одинаковые увлечения, смотрим одни фильмы, слушаем одну музыку, занимаемся одним и тем же, тот же институт, тот же факультет. Рузель. Когда я приехал, меня поселили в комнату, где жил ты. Когда Рузель дал мне книгу о «Битлз», она захлестнула меня не меньше, чем тебя на первом курсе. Породила те же мысли. Нам нравятся одни и те же девушки — увидев Альбину, я лишний раз в этом убедился. Любые проверки доказывают мои предположения. Но самое главное — Рузель. Когда ты приехал учиться, сразу встретил его, я тоже. Он дал мне почитать Ошо, я заинтересовался. Я делал что-нибудь, а он мне говорил: «Илья, тоже так делал». Потом так стали говорить все, кто тебя знает. Поначалу это меня бесило, но потом я свыкся с мыслью, что я — это ты в прошлом. Я так же завалился на биоорганике и ушёл в академ, так же работал в клинике у Черкасова. Так же, так же, всё так же. Ничего своего. Я повторяю твою судьбу.

Он думает, я не понял всей важности. Руслан, я всё понял правильно. Тут нет важности. Это просто хуйня.

— Ты порешь хуйню. Мы из Татарстана. Ну и что? Увлечения, фильмы, книги. Хуй там. Ты слушаешь Элвиса? Синатру? Джеймса Брауна?

— Не очень.

— А я очень.

— Но я слушаю «Кирпичи» и «Тараканы».

— Ну пиздец теперь.

— Но Рузель. Комната.

— Рузель, кроме нас с тобой, знает тучу людей. А попав к нему в комнату, ты не мог с ним не познакомиться. Одни и те же мысли насчёт книги о «Битлз»? Я люблю читать биографии. Ты же не читал биографию Prodigy?

— Нет.

— Конечно, это же не рок, это электроника. Ну и ещё с десяток других. А книга «Битлз» навела тебя на мысль о том, что Рузелю нравится судьба Ринго Стара, потому что он ленивый? Рузель ленивый.

— Я не думал об этом в таком ключе. Я ассоциировал себя с Джоном Ленноном.

— Джон Леннон — ключевая фигура. Не восхищаться им — преступление. Любой человек ассоциирует себя с тем, кем восхищается.

Бля, меня задело. Вот же пиздюк. Почему я не могу просто забить на человека, стоящего на перепутье? Вот просто послать нахуй. Нет же, нужно выслушать, объяснить. Ко мне постоянно подходят такие вот мыслители. Спинозы, блять. А почему подходят? А потому что я тот, кто потратит время, выслушает и рассудит по-своему. Не думаю, что я лучший в мире психолог, философ и что дам что-то нужное ему. Я просто человек с уникальным мировоззрением, единственным в своём роде. Я открытый и честный. Поэтому они липнут.

— Что ещё из списка совпадений?

— Девушки. Альбина — совершенство.

Как он это говорит, а? Так и хочет ей вдуть. Пиздуй, дебил, такие барышни не дают неудачникам.

— Она для любого совершенство. Для любого не-дауна и не-трупа. Она безупречна с любого угла зрения.

— А как же Ошо?

— Да, блять, что вы все так повернулись на Ошо? Я прочитал полкниги на первом курсе. Потом Кастанеду. Потом Коран. Потом Библию. Ваш Ошо рассыпается в труху при сравнении с Иисусом. А нахуй нужны пустые идолы, когда есть истинный Бог? Ты вообще осознаёшь, что после Иисуса на земле нет пророков? Он исчерпывающ, им всё сказано и сделано. Ни одно живое существо не способно не то, чтобы превзойти, повторить его опыт. За тридцать три года это человек сделал столько, сколько ни одна религия за всю историю своего существования. Каждый прожитый им день — достижение, ступень для всего человечества. Суммарно это лестница на самое небо. Он выстроил её, выстрадав, проложил с нуля, один. Теперь каждый может по ней подняться. В самый центр чистоты и абсолютного света. Твой Ошо не поднялся даже на первую ступень. За ним идут? Ты сейчас идёшь за мной, по моим шагам, это не достижение. Знаешь, кто читает Ошо? Скучающие без ебли пёзды, чтобы наполнить себя смыслом. Он меня захлестнул? Только до тех пор, пока я не узнал Иисуса.

Да, эта тема меня трогает. Я, блять, обязан показать этой заблудшей овце истинный ориентир.

— Видишь, ты сам сказал, что я иду за тобой, повторяю твои шаги.

— Это лишь потому, что ты лентяй. Ты ленишься сделать собственные. Или трусишь. Ты, как любая слабая личность, находишь поводыря. Обрати внимание: мы живём на одной с тобой земле, жизнь всех нас проходит в одинаковых условиях. Оттого что мы покупаем одно и то же молоко в магазине, становимся ли мы похожи? Нет, у нас просто одинаковые вводные. Пять сортов, и четыре из них — просроченные. Ты повторяешь мои поступки, потому что сознательно выбираешь дороги, протоптанные мной. Но я топтал их под себя. Топчи себе собственные. Иначе так и проживёшь никем.

— Но, Илья, ведь даже Рузель заметил.

— Что заметил?

— Наше сходство.

— Посмотри, что его окружает. У него нет друзей. А в жене он не видит друга. Он реально тоскует по нормальному времени, которое для него осталось в прошлом. Он связывает это время со мной, самой яркой составляющей. Ему нужен я как друг. И он нашёл меня в тебе потому, что ты сам ему указал на это.

Руслан в конкретном ауте. И меня совершенно не гложет совесть. Я вправил ему мозги. А как этим распорядиться, он должен решить сам. Исправится и заживёт своим умом — молодец. Пойдёт по наклонной — пусть катится. С таким мировоззрением дорога одна — в психушку. Так у него хоть есть шанс.

— Вообще-то. Я. У меня была идея. У меня всё так сходится. Сходилось. Это. Конкретный вопрос. Я же к нему вёл. Я же, как и ты, завалился на биоорганике, потом пересдавал. Понимаешь, я не хочу завалить анатомию, как ты.

Еба-а-а-ать. Так вот к чему всё шло. Да ты ещё более примитивен, чем мне показалось. Пиздец, выстроил целую теорию с тучей аргументов, чтобы оправдать свою ёбаную лень. Привязал сюда события, людей, предметы. Как только цифры не подогнал? И всё ради того, чтобы снять с себя необходимость трудиться? Вот же уёбок!

— Да ты ёбаный лентяй. Тебе нужно, чтобы кто-то пожалел тебя, деточка? Чтобы тебе сказали: «Не переживай, Русланчик, ты просто повторяешь его судьбу. Это злой рок». Возьми ёбаный учебник и учи. Нехуй придумывать себе вселенские заговоры. Нехуй находить отговорки, отмазки. Или найди себя в чём-то другом. Трудись, действуй, пробуй, не оглядываясь по сторонам. А не ной, блять, как слизь ебаная. Прекращай быть сектантом. Завязывай верить в придуманные тобой же мифы. Прекрати лениться и винить судьбу. Возьми на себя ёбаную ответственность за свою сраную жизнь. И заканчивай ебать мозги другим людям. Прямо сейчас. Займись собой.

Руслан молчит. Он расстроен. Сильно. Все его теории рухнули. Ему же, блять, на голову. Ну вот, прямо заплачет сейчас. Слабое животное? Так становись сильным, пока не сожрали.

Тут я замечаю свою прекрасную девушку, стоящую рядом. Самую совершенную из живущих на земле. Вот же забрало. Сейчас всё наверстаем, детка.

— Посикала, малютка?

Кивает. Улыбается. Пойдём. Оборачиваюсь:

— Да. Прочитай Библию, открой для себя Иисуса и прекращай забивать голову говном типа Ошы.

Альбина обнимает меня, делая счастливейшим человеком на свете. И спрашивает:

— Илюша, не жёстко ты с ним?

— Кто тебя больше беспокоит: Он или Я?

— Обожаю тебя.

И мы, обнявшись, погружаемся в пучину дурмана, алкогольно-плотского хаоса, в самые объятия Диониса, Вакха, Либера и прочих, отвечающих за развлечения. Нам это нравится. Мы живём здесь. Мы живём сейчас.

                                              ***

— Илья, Альбина — непростая девушка, она настоящая королева. Она совсем не похожа на всех твоих мокрощёлок. Они и мизинца её не стоят. Альбина — бриллиант, — говорит мне Рузель.

Мы стоим на улице, оба сильно пьяные. Разумеется, шатаемся и держим друг друга так, как будто обнимаем. На самом деле держимся друг за друга, чтобы не упасть. Рузель втирает о том, что Альбина прекрасна. Думаю, на самом деле он просто хочет ей вдуть. Все хотят ей вдуть. Но он ей не вдует. Всю дорогу он вдувал девочкам другого сорта. Пусть и хорошеньким, но не настолько, насколько хороша Альбина.

— Тебе охуенно повезло, парень. — Тут он смотрит мне в лицо, и от него прёт перегаром. — Ты отхватил главный приз. Не яхту, не виллу на берегу океана. У тебя есть намного больше. Любовь совершенного создания, верха его ювелирного мастерства. — Рузель показывает пальцем в небо, ему нравится вести себя с Богом на короткой ноге. Он убеждён в том, что панибратство с Богом наполняет его речь мудростью. Что это производит впечатление на тех, с кем он разговаривает. Он считает, что этот вот жест прямо сейчас производит впечатление на меня. Не производит. Нет ничего хорошего в фамильярности по отношению к Богу. — Ты должен быть счастлив. Ты должен сделать всё, чтобы быть с ней. Альбина подходит тебе, как никакая другая девушка. Ты её достоин. И даже если ты будешь бедным музыкантом, с ней ты не опустишь руки и добьёшься всего, чего хочешь.

В этом, наверное, есть правда. Может, Альбина и есть та самая? Или Рузель просто очень сильно хочет её?

— Ты правда так считаешь?

Рузель никогда не говорил мне ничего подобного. Всё же я считаю, что это просто его желание вдуть ей. Возможно, я не прав. Возможно, и то и другое.

Что я думаю об этом?

Думаю, да, она супер. Она само совершенство, и никто даже не возьмётся это оспаривать. Это факт. Фундаментальный, как закон притяжения.

И всё же я не буду с ней. Потому что мне 22, потому что я ещё не достиг своих Эверестов. Потому что через пять лет я буду совсем другим человеком. Потому что я хочу от жизни очень много. И всё это время она будет становиться старше со мной. Тогда как могла бы стать правильной женой, наделать детей и всё в таком духе. Она может реализовать свою женскую функцию и умереть счастливой вместо того, чтобы сопровождать меня к моим целям, трахаясь по дороге. Нет, ей хватит Ильи Чернецова.

Пусть возвращается в нормальную жизнь. Она стоит большего, чем сопровождать меня через тернии к звёздам. Мой путь — это мой путь. А её путь совсем не похож на мой. И я, конечно, не стану брать её со мной «во все тяжкие». Ведь я люблю её. Всем сердцем. Она чиста, как слеза младенца, и прекрасна, как все закаты и восходы вместе взятые. Она восхитительный цветок, и я не хочу тащить её с собой сквозь бурьян и сорняки, через которые лежит мой путь. Тот самый, который я протаптываю себе сам. Девочка моя, ты даже не представляешь, как мне будет тебя не хватать!

А я найду следующую подругу. И ещё парочку. Альбину они не заменят. Но это будут другие, уникальные в своём роде девушки, которых просто нельзя сравнивать друг с другом. Потому что все мои девочки несравненны.

Ну, кроме попойных разовых блядей.

А ещё потому, что люди не созданы друг для друга. Нет такого. В разные моменты жизни мы просто сталкиваемся с теми, кто мыслит так же, и держимся за них, чтобы не было страшно. Но когда внутренне «расходятся дороги», уже нет смысла идти рядом. Потому что ты идёшь уже в совсем другую сторону.

                                               ***

Ночь. Пустынная аллея затянута густым туманом. Воздух пропитан осенней сыростью, маленькими каплями воды покрывшей лавочки с изогнутыми чугунными спинками, чёрный узорчатый забор, холодные бордюры.

Тихо и пусто на улице. Лишь одинокие фонари, опутанные жёсткими, облетевшими ветками мокрых деревьев, мерцающим светом отражаются в размазанных по асфальту лужах.

Внутри меня блаженная пустота. Гармоничное, сбалансированное умиротворение, с небольшим оттенком грусти. Я нахожусь вне времени и пространства, абсолютно реализованный, свободный и пустой.

Прямо, блять, нуар.

Я пьяный в хлам. И Альбина буквально тащит меня, несмотря на существенную разницу в весе. Слышен только стук её каблучков и шорох последней опадающей листвы. Осень. Моё любимое время года.

— Детка, мне сложно сказать то, что я собираюсь сейчас сказать. Не потому, что я пьян. Потому что тема сложная.

Да нет в этой теме ничего сложного. Всё просто. Детка, мы расходимся. Но не могу я так сказать Альбине. А как могу, не знаю.

— Видишь ли, я живу творчеством. Это значит, что ближайшие несколько лет бабок у меня не будет. Возможно, их вообще никогда у меня не будет. И несмотря на это, я не стану бросать искусство. Потому что живу им. Кроме того, я вообще сложный человек. Тебе совершенно точно будет сложно со мной. У меня масса претензий и привычек, которые вряд ли кому-то нравятся. Я очень заморочен на себе и никогда не буду жить ради кого-то. Тебе определённо будет сложно со мной. Ты даже не представляешь, что творится у меня в голове. И лучше бы тебе этого не знать.

Нет, это не придуманное. Это реальность. Я знаю себя и знаю, каково людям, которые долгое время рядом со мной. Как только мы начнём жить вместе, она сама в этом убедится. Именно поэтому мы и не начнём жить вместе.

— Илюша, ты говоришь странные вещи. Зачем ты так говоришь о себе?

Ничего, девочка, скоро меня не будет рядом. Ты быстро переключишься на нормальные обывательские отношения между полами. Сойдёшься с простым, хорошим парнем. И лишь изредка через твою прелестную головку будут пролетать воспоминания о времени, проведённом со мной. Лучшим, что было в твоей жизни. Ты будешь дорожить этими воспоминаниями. И это хорошо. Тебе не нужно знать, какой я на самом деле.

— Мы с тобой уже не можем встречаться так, как это происходит сейчас. Мы намного ближе. И дальше — только брак. А брак — это на всю жизнь. Я выбрал себе не самую комфортную дорогу и пройду её до конца. Оставаясь со мной, и ты будешь вынуждена пройти её. Ты создана для более приятных вещей. Тебе не нужно видеть то, с чем сопряжён мой путь.

— Илюша, милый, я согласна. Куда ты, туда и я.

Блять! Вот это вот сложно. Мне это сейчас сложно. Все два года, пока я был в армии, она держала место рядом с собой вакантным. И сейчас она готова идти за мной куда угодно. Ну не мудак ли, а?

— Детка, ты даже не представляешь, что это такое. Насколько всё мутно, неопределённо. Здесь нет никаких гарантий. Я могу спиться, сесть в тюрьму, влезть в долги, вести себя некорректно с тобой. Могу гулять налево. Моя жизнь — искусство. И для этого мне постоянно нужны новые переживания, всё более свежая, сложная пища для души, ума. Ты готова разделить со мной все трудности, лишения, потери и переживания? А если я буду нищим? Сможешь ли ты быть верной женой, когда у меня всё будет очень-очень плохо?

Возможно, я слишком драматизирую, потому что пьян. Или потому что настолько сильно не хочу разделять свою ответственность с кем-то. Тем более с Альбиной. Тем более с ней.

— Илюша, милый, я люблю тебя. Люблю любого. Я не могу объяснить словами. Такое чувство, и оно просто есть. Кем бы ты ни был, я тебя люблю. Люблю всё в тебе, касаемо тебя, имеющее к тебе отношение. Я люблю тебя всего. И готова на всё. Даже ни капли не сомневайся. Ты — свет моей жизни. Ты — всё для меня. Не пытайся понять — просто знай и верь, что я твоя навсегда.

Что тут скажешь?

Мы пришли к Шурупу и, обнявшись, уснули. Наутро я проводил её домой и уехал обратно в Татарстан. Больше мы с ней никогда не встречались.

Глава 9. Сначала

— Вам нравятся Rolling Stones? — спрашиваю я дядечку лет пятидесяти с отожранным животом и общей обрюзгшестью по всему телу и, наверное, вообще всему его существу.

— Да, молодой человек, они играют музыку моей молодости. Можете что-нибудь предложить?

«Моей молодости», блять. Вот же старый пидор.

— В общем, есть пара альбомов. Но я хочу предложить вам кое-что другое. А именно — пару сборников. Три части.

Думаю, никому не будет интересно, что эти три части уже собрали приличное количество пыли, потому что никому нахуй не нужны. Но в одном из этих сборников есть God gave me everything, а в другом Paint it black. То есть единственные две песни, которые вообще стоит услышать у Rolling Stones. Ну а третья часть, конечно, для кучи. Плюс мне будет просто приятно продать залежалый товар.

На самом деле не всё так прямолинейно. Важен также и факт, что тебе, старый пидор, вообще же похуй что слушать. Ты полон воспоминаниями, как карманы дурака фантиками, и тебе за счастье достать их, перебрать, пошуршать. Эта музыка — твой пропуск в папку с яркими картинками, которых ты уже давным-давно не видишь вживую. Конечно же, я этим воспользуюсь. Хотя бы чтобы Мазик соснул.

— Нет, меня не интересуют сборники, — говорит мне человек «пиво-футбол-в-субботу-по-телику-и-варёные-креветки». — Видите ли, сборники делаются для вас¸ молодёжи. Мы, люди более старшего возраста, предпочитаем альбомы и различаем их по годам.

Мужик, это просто старый формат записи воспоминаний. Тебе не нужны альбомы и годы. Тебе нужна музыка, с которой ты связываешь лучшие моменты жизни.

— Вы просто послушайте, я уверен, вам понравится. На этих сборниках есть сольные песни Джаггера. Есть и полностью сольник, но там только пара хороших вещей. Всё самое лучшее он сделал именно с Rolling Stones. Эти песни есть на сборниках; например, «God gave me everything», просто чудо. Послушайте сами, вы мне поверите.

— Ну, давай, — мужик нехотя сломался.

Я ставлю диск на плеер, даю ему наушники и ухожу к кассе, где постоянно собираются мои коллеги, пока не обслуживают посетителей.

— Что ты ему впаривал? — Охранник Паша улыбается. Простой, честный малый.

— Там три диска лежат с открытия магазина. Этот дяденька должен унести их с собой.

— Что должен унести? — Мазик запаковывает диск, подходя к кассе. — Тех Rolling Stones? Да не-е-е. Это коллекционер, сборник не возьмёт.

— Спорим, что схавает?

— Я и спорить не буду, я и так знаю. Они лежат с открытия. Мёртвый груз. Мне даже предлагать их стрёмно.

Мазик считает себя умным.

— Ты просто боишься проебать.

— Мне просто тебя жалко.

Мазик — само великодушие.

Он правда считает себя умным. Дай-ка подумаю, почему так? А-а, наверное, потому что я работаю здесь всего месяц, тогда как он целый год. А также я недавно из армии, одеваюсь, как гопник, а Мазик модный, у него пёстрая одежда. Ещё он играет в группе и красит волосы. Что, соответственно, автоматически делает его значимой персоной в мире музыки Набережных Челнов.

Может, ещё тут как-то фигурирует тот факт, что я подъёбываю его войска, которые и не войска вовсе, т. к. служил он в стройбате?

— Ты не беспокойся за меня. Давай на пару пива. — Я протягиваю ему руку, улыбаюсь.

— Пару пива? — Мазик в сомнениях, смотрит на мужика. — Tuborg, две по ноль-пять. — Он смотрит на меня с надеждой, что я откажусь. Он не верит, что я отдам ему эти пару пива.

И правильно не верит. Потому что этот мужик схавает.

— Gold. Два Tuborg Gold по ноль-пять.

Жмём руки. Вот и поспорили.

— Паша, разбей.

Пив-мэн вешает наушиники, я подхожу к нему, снимаю диск с плеера.

— Замечательно! — Его глаза говорят о том, что Мазик ошибся. — Впервые встречаю такой содержательный сборник! Никогда не доверял сборникам. Обычно их составляют люди, не сведущие в музыке. А здесь чувствуется рука ценителя. Крайне занимательное содержимое!

Коллекционер, блять, ценитель ёбаный.

— Другие хотите послушать?

Пока варежка открыта, нужно закладывать.

— Нет, так возьму. Мне ещё нужен Led Zeppelin. Полностью доверяю вашему вкусу.

В итоге он уносит двенадцать дисков мейнстрима семидесятых. Того, что слушали в то время все.

Здесь, в «Оскаре», главном музыкальном магазине Набережных Челнов, людей, слушающих что-то кроме Тани Булановой, называют «коллекционер». Если ты слушаешь AC/DC, ты автоматически коллекционер. Даже если ты покупаешь Back in Black в обычном издании на компакт-диске. То есть ты покупаешь нихуя не коллекционное издание, но ты коллекционер, ценитель. Ты на несколько голов выше тех, кто слушает Круга и Руки Вверх. Это потому, что ты в Набережных Челнах, городе, которому отлично подходит то, что Бендер говорил про Черноморск.

Он говорил: «Ну, конечно — Черноморск! Там даже до войны человек с десятью тысячами считался миллионером».

Хотя в «Оскаре» есть реально редкие диски. Но это уже не ценительство и не коллекционность. Здесь тех, кто интересуется действительно особенной музыкой, называют «со странностями». Хотя «со странностями» — это совсем-совсем другое.

— Ты проебал пару Туборга. Gold, сучка, — говорю я Мазику, когда мужик уходит.

Прошёл месяц после моей поездки в Пермь. Я устроился на работу в музыкальный магазин «Оскар», продавцом-консультантом. Продаю музло, знакомлюсь с нефорами в поисках состава рок-группы. Периодически попиваю и чувствую, что ритм жизни нужно задавать заново, т.к. окружает меня ёбаное унылое говно.

Кроме того, я пока не знаю, как быть дальше. До армии у меня всё шло по накатанной. А пока я был в армии, здесь всё катилось дальше. Я же катился в совсем другой плоскости. Там я знаю всё, здесь — ничего. Все говорят, что со временем я снова вольюсь. Но у меня нет времени. У меня никогда нет времени. Я хочу всё и сейчас.

                                              ***

— Привет.

— Привет.

— Меня зовут Айдар.

— Меня Илья.

— Ты же панк-рокер, да?

— С чего ты взял?

— Ты шаришь в панк-роке. В твоём магазине никто не шарит в панк-роке так круто. В Челнах вообще мало кто шарит в панк-роке. Ты не из Челнов, да?

— Из Челнов в том числе. Но также можно сказать, что и не из Челнов.

— Круто, круто.

Я стою в «Оскаре» и разговариваю с парнем, едва достающим мне до плеча. Он постоянно заходит в «Оскар». Иногда один, иногда с таким же, как он, гномом. Средней длины волосы, пара цепей и вид ребёнка из семьи, не знающей, что такое домашнее насилие. Широкие штаны, кроссовки зимой, рюкзак. Всё по калифорнийской скейтерской моде. Без поправки на русскую зиму. Он и его друг постоянно просят поставить панк-рок, никогда ничего не покупают. Просто слушают и уходят. Скорее всего, потому что нет бабок. Из бодрого панк-рока в «Оскаре» есть не более десяти дисков. Эти парни знают их наизусть.

Рад поставить хоть кому-то чёткого музла. И мне плевать, что они его не купят. За них кассу делают другие.

— А ты сам как вообще, играешь?

— Играл. До армии. Не прочь и сейчас, но не с кем.

— А нам как раз нужен фронтмен. У тебя как раз всё есть. И внешность, и харизма. Короче, всё для панк-рока.

— У меня и песни есть.

— Ну, этого добра и у нас навалом.

Да вот хуй там. Собрать в кучу пару слов — это ещё не песня. Но это похуй, потому что надо с чего-то начинать заново. В Перми был Вова. Медведев. Тот ещё мудила. Но с его оборудованием я записал «Болен алкоголем», а это охуительная песня. Так что в рот ебать, что там они себе напридумывали. Тем более возможно, что у них действительно что-то есть.

— У нас, короче, панк-рок-группа. Мы репетируем, пару раз выступали. Есть место для репетиций, инструменты. Короче, только нет фронтмена. С тобой будет очень круто. Да, круто будет. Пойдёшь?

— Какое название?

— «Беспредел».

— А что так по-бычьему?

— Да не, это наоборот. Панк-рок! А сам вообще что слушаешь?

— А какая разница?

— Ну, это важно.

Блять, в натуре? Нужно произнести ему пару кодовых слов? Блять, ну что за примитив?

— Ramones, NOFX.

— О, NOFX. Круто, круто. Реально круто, да!

— Да пиздец просто.

— А какой альбом?

— Отец, давай так: мы стрелканёмся где-то, и там уже можно вдаться в подробности. А сейчас мне нужно повъёбывать чутка, продавая «Руки Вверх!» и Мирей Матьё.

— Да, да, точно. Продавать панк-рок! Давай завтра. У нас завтра репетиция. Во сколько ты освобождаешься?

— В семь.

— Давай завтра в семь? Здесь.

— Ок.

Глава 10. Лишние люди

Мы встретились «завтра» в семь возле «Оскара». Я отдал ему распечатки моих песен, он мне — запись на кассете своих, и мы пошли на репетицию.

— Давно играете?

— Года два уже. Сначала тоже так, хуйню мочили, выступали в разных местах, но несерьёзно. Сейчас стараемся играть получше, переигрываем NOFX. И скоро начнём своё. Контакт держим с другими группами. «Витаминов» слышал?

— Нет.

— Нижнекамские панки. Тоже калифорнийские.

Так нижнекамские, блять, или калифорнийские? Нижнекамск-то нихуя не в Калифорнии.

— Там вокалист, типа, фронтмен, короче, его Зелёный зовут. Реальный чувак. — Айдар что-то вспомнил и улыбается своим мыслям.

Я кивнул.

— Выступаем вместе иногда. Угар. Да. Круто. Да. Калифорния, бля! Калифорния… Я в Калифорнию хочу. Пляжи. Панк-рок. Тёлки. Круто. Да.

Я тоже много чего хочу.

— А нахуя вы переигрываете NOFX?

Айдар смотрит на меня, как на дауна:

— В смысле?

— Именно. Какой смысл в том, чтобы переигрывать кого-то? Эти люди писали музыку, вкладывали в неё определённый смысл. Свой смысл. И у каждого он свой. Зачем нести посыл, который кто-то до тебя уже донёс?

— Они профессионалы. Они крутые. Их все слушают. Ты не говори так. Нельзя плохо говорить про NOFX.

Айдар смотрит на меня глазами тупой пизды, чьего котика я только что пнул за то, что он нассал в мои боты.

— NOFX охуенны. Но они никого не переигрывают, потому что у них полно своих идей. У вас, что, нет своих идей?

— Есть. Но это не идеи, это так. Пока ничего крутого у нас нет. Это же только начало. Мы всего два года играем.

Да хуй с ним, в принципе. Так даже и лучше. Если у этих парней нет своих идей, значит, им легче будет продвигать мои.

— Вот, детский садик, кароче, вот. Тут мы играем, тут дети ходят, ха-ха-ха, а мы играем. Зима, снег, Россия. Заметь, не Калифорния, а музыка та. Да, да, круто.

Айдар бурно жестикулирует, нервно посмеивается. Походу, чуток ёбнутый.

— Мы пришли. — Айдар останавливается возле входа в детсад. — Тут я играю в одном проекте. С мажористыми ребятами. Они совсем ещё дети, у них нет своего мнения. Хочешь, твоё мнение станет ихним?

— Да мне, в общем-то, похуй.

Мы зашли в помещение для репетиций.

Просторная комната. Пол усеян инструментами, проводами, примочками. Кругом балалайки, барабаны, ионики. Человек десять школьников.

И, конечно, «музыканты». Низкорослые, запирсингованные, в дорогих шмотках, изрезанных производителем. Похоже, пока я был в армии, неформалом стало модно быть, в магазинах стала продаваться неформальская одежда, пирсинг и прочие побрякушки.

До армии я одевался в такую одежду для эпатажа. Это начиналось внутри и по инерции переносилось на внешний вид. Не сказать, чтобы это был осознанный протест, как у панков семидесятых. Это было яркое нежелание жить как родители. Очень не хотелось превращаться в убожество, связанное обязательствами, прилежно трудящееся с девяти до шести пять дней в неделю. Не хотелось отрываться, становиться собой лишь два дня в неделю. Я хотел быть собой постоянно. В том виде, в котором я есть внутри. А не подкармливать своё сущее суррогатами себя на выходных, чтобы совсем уж не стать роботом.

Такие вещи, как рыбалка и футбол, — это же всё стимуляторы амбиций. Например, желания быть первым, быть добытчиком. Это естественные мужские желания. Но никто не позволит тебе быть мужчиной до конца. Только в ограниченных, контролируемых пределах. С женщинами то же самое, только я же не женщина, поэтому и говорю только о мужчинах.

Меня серьёзно угнетало осознание того, что я могу стать овощем. Что я родился от Бога, весь мир передо мной, а какое-то сраное общество обязывает меня быть овцой. Делать что положено, думать как положено.

Я думал так: «Да вы охуели, пидарасы!» С какого вдруг хуя я должен делать, что мне велят? Этот мир свободен. Я свободен. И если я и делаю что-то не так, это вопросы Бога. А вы лучше займитесь собой.

Разумеется, постепенно этот бунт затронул и мой внешний вид. Мои рваные джинсы, цепи, пирсинг, татуировки. Это всё было пропитано идеологией, это было её естественным проявлением. Собственно, сейчас, когда бунта уже нет, нет и смысла в этой внешности. Я одет в чистые джинсы, олимпийку, ботинки. Я обычный гопник. Никто не обратит на меня внимания, если я пройду мимо.

Эти парни одеты «в бунт», при этом бунта нет. Это просто модно. Как, блять, мартышка с очками. Мартышка не понимает, что очки требуются для улучшения плохого зрения. Она считает, что очки делают её умной. Эти парни считают, что эта одежда делает их панками, свободными от предрассудков парнями.

На самом же деле панком панка делает свобода от предрассудков. И рваная одежда — это свобода от конкретного предрассудка: надо одеваться прилично, как все.

— Привет, ребята! — кричит Айдар, проходя в помещение, пожимая руки нефорам-гномикам, дергаясь и подпрыгивая. — Я не один, привёл вокалиста.

— О, нам как раз нужен вокалист, — говорит парень, похожий на подушечку для булавок. — Ладно, не будем остывать. Продолжаем. И он с ходу запевает песенку из трёх аккордов. Про то, как он хочет вернуться в восьмой класс. Который он и покинул-то всего пару лет назад.

Типа, как быстро летит время и как его замучила ностальгия по «хорошим временам». Ну пиздец.

— А я хочу вернуться в восьмой клаааааасс!

Отстой пидорский.

В помещение то и дело заходят непонятные школьники. Сраные малолетки смотрят, слушают, разговаривают, мешают, трогают руками. В натуре детский сад.

Я сижу на стуле, в стороне от всего этого движения. Ощущение такое, как будто мир изменился. Это чувство не покидает меня с того момента, как я вообще вернулся из армии. И всю дорогу он только нарастает. Из крошечной догадки в начале в конкретное понимание сейчас:

Поверхностность. Всё кругом поверхностное, ненастоящее, плюшевое. Это настоящие гитары и барабаны, на которых играется игрушечный панк-рок. Без смысла. Понятно, почему они переигрывали NOFX. В них нет панк-рока.

Внезапно музыка стоп:

— Дай поиграю. — Жирный пиздюк тянет за гриф гитары, которую держит парень с большим носом и несмываемой улыбкой.

— Не, ну какой поиграю? — расстраивается Нос. — У нас репетиция.

— Ты чё, ща как дам!

Ебать решающий аргумент. Нос мгновенно отдаёт гитару жирдяю.

Жиробас, надев на себя гитару, отчаянно рвёт струны и, высунув язык, трясёт головой.

Пирсинг не выдерживает:

— Эй, толстый, отдай гитару, ты чё, баран, мы играем!

— Свинья, хорош беспределить! — кричит Айдар.

— Ща, подожди, аккорд дам. — Толстяк в последний раз дёргает струны и возвращает гитару Носу. В момент передачи замахивается на него, и Нос пригибается. Синхронненько.

Игра продолжается. Ненадолго:

— Стоп! У меня есть фишка, ща покажу, — объявляет Пирсинг.

Он уходит в подсобное помещение на несколько секунд и возвращается с дорогущим гитарным процессором. Детскими ручками он подключает его несколько минут, к нему на помощь стягиваются остальные участники коллектива. И вместе они умудряются включить это чудо техники. С видом настоящих взрослых они возвращаются на свои места.

Но тут возникает новая проблема. Пока дети дружно включали процессор, бас-гитарой завладел здоровый длинноволосый хуй. Всю дорогу подключения детьми аппарата волосатый чел играет что-то до примитива простое, состроив лицо Джима Хэндрикса в экстазе. В противовес Жирному он играет уже от души, не корчась. Он всерьёз треплет одну струну за другой, демонстрируя прекрасный, как ему кажется, навык владения инструментом. И теперь, когда «басисту» нужен бас, Мохнатый не хочет его отдавать. И у него есть более весомый аргумент, нежели был у Жирного. Мохнатый реально может всечь каждому из этих гномов.

Я сижу здесь на стуле и чувствую себя переростком на утреннике.

Дети только что подключили процессор и уговаривают Мохнатого отдать бас-гитару. А этот школьник-акселерат с мозгами и телом деревенского забойщика скота наивно убеждает «рок-группу», что всё ок:

— Ща, ща, парни, зацените перебор.

И он беспорядочно дёргает струны, уверенный в том, что это музыка.

Дети говорят ему:

— Да, да, это круто.

Они строят «понимающие» лица. Только чтобы этот заросший еблан успокоился и отдал гитару.

Блять, заебало шапито.

Подхожу, беру его за горло так, чтобы ему стало больно:

— Отдай гитару.

Он снимает гитару, отдаёт, дети снова счастливы.

— А теперь въебал нахуй отсюда.

И подсрачника ему вдогонку.

— Жирный. А ты хуйля расселся? Бегом, блять, отсюда.

И ему подсрачника, на дорожку.

— Айдар, — говорю я Айдару. — Это не репетиция, а дерьмо. Это не для меня. И вы никакая не группа. Вы просто хлам.

Ухожу. На улице Айдар останавливает меня.

— Несерьёзно, несерьёзно все, я понимаю, — говорит Айдар, — дерьмо. Дерьмо какое-то. Я не знаю, не знаю. Что делать? — Пауза. — Делать. Что? Что-то надо делать. Да. Да. Не так. По-другому. Серьёзней. Другое помещение. Да. Что за распиздяйство?

— Вы сами распиздяи. Зачем вы здесь собираетесь? Вам же просто нехуй делать.

Мне жалко потраченного времени. Но сам мудак, сам пошёл.

— Да нет, это по-другому. Это не потому. Я-то нормальный. Я просто хочу играть, и у меня ничего нет. Ни гитары, ни инструментов, ни помещения, ничего нет. Я вообще хожу зимой в кроссах. Думаешь, Калифорния? Да вот хуй. Просто нет денег. А они мажоры, их родители греют. Понимаешь? У них всё есть. А у меня нет ничего.

— Бля, парень, это вообще не повод идти на компромиссы с кучкой уебанов. Нет денег — найди.

— А как найти-то? Вот как их найти? Я искал. Нихуя не нашёл. Где искать? Вот где искать деньги?

В этот момент выходит Пирсинг. За ним тянется Нос.

— Айдар, ну что ты ушёл? У нас же репа, — говорит Дырка.

— Да какая нахуй репа? Это чё? Чё это? Ну чё? Ничё. Не репа это, а говно. Говно собачье. Чё за волосатый хуй, чё за жирный? Нахуй вообще всякие левые заходят? Детский сад.

— Да, ты прав, — отвечает Дырка, сочувствуя самому себе.

А Нос кивает черепом.

— Неправильно. Но как я могу их выгнать?

— Да просто, скажи: «Идите нахуй», — советует Айдар.

— Да, так и скажу. На следующей репе.

— Да ничего ты не скажешь. Такое дерьмо будет всегда. Дерьмо, понимаешь? Дерьмовое дерьмо. И никакая это не репа, а просто дерьмовое дерьмо.

— Дерьмо, да, — с печальным лицом соглашается Нос.

В пизду всё это. Дети ёбаные. То, что по идее могло было стать моей группой, в реальности оказалось мусором. Потерял часа три своего времени.

— Ладно, давайте, пока, удачи вам, счастливо. Я в этом не участвую. Айдар, ну нахуй, сам ебись со всем этим, — говорю я и ухожу.

Иду домой пешком. Ставлю в плеер кассету с записью «Беспредела»:

Выпрыгнул я утром из окнаааааа,

Ног своих, конечно, мне не жааааааль,

Потому что адидасы носят даже пидорасы.

В них комфортно, сухо и теплоооо,

Потому что адидасы носят даже пидорасы.

В них комфортно, сухо и теплоооо.

Глава 11. Лишние действия

Ещё один будничный день подходит к концу. Двери работают только на выход. Это правило: до последнего клиента. Хорошее правило, если твои работники не сверлят оставшихся посетителей взглядом, чтобы те поскорее съебались. И уж конечно, если твои работники, которым ты платишь зарплату, не начинают уборку при последних клиентах, тем самым опять же давая знать поздним посетителям, что им пора въебать из магазина нахуй.

Зульфат Захирович — прогрессивный человек. В Набережных Челнах пока только в одном магазине действует правило «До последнего клиента». В Перми так уже везде, в Челнах только в «Оскаре». Но, несмотря на всю прогрессивность Зульфата Захировича, наши клиенты испытывают дискомфорт от нашего поведения, несмотря на то, что большинство внутренних правил магазина нацелены на кофморт покупателей.

Где-то за пару недель до армии, когда я, собственно, сообщил, что ухожу в армию, Зульфат Захирович предложил откупить меня и поднять до управляющего магазином. Я отказался. Периодически я вспоминаю этот эпизод как ещё один проёбанный шанс.

С другой стороны, тогда я проебал бы шанс узнать армию. В любом случае что-то находишь, а что-то теряешь. Что бы ты ни делал. Вопрос в выборе: проебать это и обрести то или проебать что-то другое и получить что-то ещё.

Каждый раз, делая выбор, закрываешь какую-то дверь, открывая новую. Так что так ли важно, какой шанс я проебал? Важно, какая из дверей перевесила. А ещё важнее — почему?

— Вот нахуя ты покрасился в красный цвет? — спрашивает Нава Мазика.

Нава сегодня приехал из Ташкента. Опять. Он какое-то время жил в Челнах, потом вышел в магазин за хлебом и вернулся на Родину, в Ташкент. Теперь приехал обратно. Видимо, Челны лучше Ташкента. Или с хлебом здесь попроще.

— А тебя ебёт? Скажи, Нава, тебя ебёт? — Мазик улыбается.

Они давно знают друг друга.

Однажды я спросил Наву, почему он придумал себе такое имя. Нава ответил, что буквы «н», «а» и «в» есть в слове «нирвана». А он тогда очень любил «Нирвану» и старался быть похожим на Курта Кобейна. Он даже называл себя одно время Нава-Курт.

— Ты просто выглядишь как уебан. Мне стыдно идти с тобой по улице, — говорит Нава.

Когда-то Нава ходил в порванных джинсах, изрисованных словами «Nirvana» и «Rock». Потом он отрастил волосы, как у Мэрилина Мэнсона, и покрасил их в чёрный цвет. Нава был тем ещё неформалом.

Теперь Нава выглядит как гопник, как и я, и он назвали бы это лет пять назад. Сейчас мы называем это «прилично». Как нормальный пацан. Так мы это называем сейчас. Потому что так оно и есть. Когда мне было 15, было весело носить рваные джинсы и серьги. Но когда тебе 20, ты продолжаешь этот маскарад и не имеешь с этого денег, тут что-то с головой.

— Нава, ты вспомни себя. Ты же сам ходил так же, — Мазик реабилитирует положение. Хуйня, а не попытка: ему 30, и он не имеет с этого денег.

Полагаю, было время, когда Нава ходил и под себя. Но если теперь он так же будет ходить под себя, то станет как минимум изгоем. И дети будут кричать ему вслед: «Дядя-говно, дядя-говно!»

— Нихуя. Я так никогда не ходил. Я всегда выглядел стильно, и поэтому тёлки текли от меня. А от тебя не потечёт даже больная повышенной течностью. Это значит, что ты уебан. Тебе придётся надеть шапку.

— Иди ты нахуй, я не буду надевать шапку.

Я подхожу.

— Илюх, скажи же: уебан? — говорит мне Нава.

— Мазик, у тебя в натуре какая-то хуйня на голове, — говорю я Мазику. — Я уже упоминал это.

И мы вместе жарим коры. Мазик уходит убираться.

— Ты зачем приехал? — спрашиваю я Наву.

— Как зачем? Чтобы стать директором и чтобы у меня был крутой офис и секретарша с вот такими титьками. — Нава показывает на себе, какие титьки он хотел бы видеть на своей секретарше. Титьки — это отлично. Но те, которые он показывает, уже перебор.

— Папочку уже завёл, я смотрю. — Показываю на пластиковую папку, которую Нава держит в руках. — Что-то не похожа на директорскую.

— Да это просто документы.

— Папки как раз созданы для документов.

— Да заебал, это временная папка. Сейчас я пойду на курсы, потом стану директором и будут трахать классных сисястых шлюх. А ты так и будешь работать продавцом дисков. — Нава улыбается, обнажая клыки. Когда Нава улыбается, всегда видны его клыки, от этого его лицо выглядит злым.

— Зато я сейчас вломлю тебе пизды и почувствую себя охуенно. — Я кладу руку ему на шею со стороны спины и дружески сжимаю.

— Илюх, заебал, я же пошутил.

Нава уворачивается.

— Что ты делал в Ташкенте? — спрашиваю я. — Я слышал, что там и людей-то нет, одни животные.

— Ташкент, к твоему сведению, побольше Челнов.

— Монголия побольше Монако, а толку? Ладно, хуй с ним. Так что ты делал в Ташкенте? И какого хуя ты постригся, нефор?

Конечно, я не считаю Наву нефором. Нава вообще свой парень, что съехал с той темы, когда она изжила себя. Изжила внутри него. Сейчас он выглядит прилично, и это ништяк.

— Я участвовал в боях без правил. Там все коротко стригутся. — Нава сделал серьёзное лицо. Такое, которое делают люди, когда понимают, что хуй ты поведёшься на их рассказы.

— Каких боях без правил? Пиздобол. Полотенца, что ли, менял?

Нава — это молодой человек небольшого роста, массу в котором задаёт жир. Не сказать чтобы он жирный, но благодаря жиру не тощий.

— Иди нахуй, я изучал тайский бокс. Положу тебя здесь — узнаешь, каких боях.

Сложно представить, как полутораметровый Нава кладёт двухметрового меня.

— Ты в смысле сказал страшное слово, и самое время пугаться?

— Какое слово? — Раздражённо Нава.

— Тайский бокс.

— Ой, да блять, не веришь — не надо.

— Ладно, не обижайся.

— Сосать будешь, — заулыбался Нава.

Обожаю подъёбывать знакомых. Обожаю подъёбывать незнакомых. Когда я учился в Перми, то узнал альтернативное мнение насчёт этого. Дело в том, что в Челнах подъёбки — это нормально. В Челнах все пацаны постоянно друг друга подъёбывают. Это называется юмор и отличает нормального парня от задрота. Если ты подъебнул, а человек обиделся, то что-то с ним не так.

Безобидные коры друг над другом держат в тонусе. Только ты подумал, что ты слишком охуителен, как твой друг сразу же тебе напомнит: «Ты что такое ебало сделал? Серьёзный, что ли?» И это нужно напоминать. Потому что иначе хуй знает, куда тебя заведут твой богатый внутренний мир и тонкая душевная организация.

А в Перми я встретил парней из разных городов. Многие из них не понимали дружеские подъёбки. Они всё принимали всерьёз. Иногда я слышал в ответ: «Зачем ты меня унижаешь?» Думаю, во многом это связано с тем, что некоторые приезжали из деревень со своими деревенскими мозгами. Иначе как объяснить непонимание сарказма? Только тугодумием, только скудостью ума.

— Так что в папке? Инструкции по тайскому боксу?

— Я же сказал: гражданство получаю. Уже одну бабу оттрахал из паспортного стола.

— Пизду лизал? — Делаю максимально серьёзное лицо, как будто спрашиваю что-то важное.

— Лизал, — отвечает Нава с вызовом. — Сейчас ты лизать будешь, — улыбается.

Подходит Мазик, протирая тряпочкой диск.

— Пойдёшь с нами на сейшн?

Мы собрались на рок-концерт. Когда мы были неформалами, это называлось сейшн, событие. Мазик называет так концерты до сих пор.

Не уверен, что я хочу туда идти, но надо развеяться. Поэтому, когда Мазик предложил, я согласился.

— Какой сейшн? Порево? Тёлки? — спрашивает Нава.

— «Жесть». В «Жаре». Реальный сейшн. «Витамины» приезжают.

«Жесть» — это название концерта, а «Жара» — название клуба. А про «Витамины» я уже слышал. От Айдара.

— Что за «Жесть»? Что за «Жара»? Нахуй мне твои «Витамины»? — Нава делает раздражённое лицо. — Скажи главное: там будет много тёлок? Там будут малолетки-неформалки, которые ебутся, как дикие кошки?

— Будут, пошли, — говорит Мазик. — Жееееечь!

Представляю, как Мазик «жжёт». Когда мне было 15, я тоже, наверное, «жёг». Тогда это было связано с освоением новой свободы. Той самой, которую запрещали дом и школа. Быть пьяным, сидеть на полу, разговаривать матом, залазить девахам под юбки у всех на виду и всё в таком духе. Как только я вырвался из-под опеки взрослых, стал жрать недозволенное кусками, еле пролазящими в рот. Что не влазило, распихивал по карманам. Я был жаден до жизни во всех её проявлениях, как варвар жаден до домашних молочных сисечек после полугода плавания по морям. Разумеется, чем старше я становился, тем больше доступа получал ко всему, что только существует.

По секрету: когда ты взрослый, тебе всё можно.

Ну и к двадцати двум уже нахавался. Сиськи? Ну да, понятно. Бухло. Ну кайф. Наркотики? Ну, это не прикололо. А что ещё? Местные. Ну можно слушать местных. Но это же хлам. Если их не взяли на MTV, то, наверное, они хлам.

Так что мне делать на этом концерте?

Я побывал под множеством юбок и достаточно уверенно чувствую себя там, что на виду, что не на виду, что в квартире со спящей в соседней комнате матерью хозяйки юбки. А рядом с мамой и папаша. Я много раз бывал пьяным и умею контролировать количество градусов в своём теле по необходимости. Прям вот набираю нужный градус — и хорош, дальше просто по кайфу. Я полностью изучил реакцию публики на эпатаж, т.к. чего только не делал из запрещённого и осуждаемого.

Что мне там делать?

— Ну, пошли, пошли, — говорит Нава Мазику. — Малолетки — это вообще классно. Мы же потом к тебе на вписку?

— Конееееечно, — тянет Мазик, как в брит-попе, перебирает несуществующие струны на ноге и немного подпрыгивает. Дебил, блять.

Важнее другое: почему я не хочу отказываться от этого? Почему я не хочу идти на концерт, но всё же, блять, иду?

Ухожу от них и звоню Цурику по служебному телефону. Помимо прочего, у меня ещё и ебаное предчувствие, какой-то внутренний дискомфорт. Как будто внутри меня противная хуйня, от которой я не могу избавиться потому, что не могу отказаться от концерта. Я, блять, должен. Я, блять, обязан. И это, блять, я решил для себя сам. Что за, блять, дерьмовый я решатель?

— Алло, друган-братан, говори что хотел.

Естественно, Цурику. Не стану же я разрывать дружбу из-за тупой пизды по пьяной лавочке.

— Пошли со мной на концерт. Мазик зовёт. Ещё Нава. Хуй знает, зачем я согласился, но я пойду.

— Нахуй тебе на концерт? Концерты для пиздюков и нефоров. Давай в выходные в клуб.

Альтернативный взгляд на развлечения. Сразу, с ходу: Пойдём в клуб. Нефоры ходят по рок-концертам, нормальные парни — по клубам. У каждого возраста и статуса в обществе есть свои ориентиры. На всё, в том числе на места для развлечений.

— Да хуй знает. Я же ходил раньше.

— А где?

— Называется «Жара». Вроде на ГЭСе.

— Я знаю, где это, — говорит Цурик. — Плохой район. Не стоит туда соваться. Там полно беспредельщиков.

— Да ладно ты, брось. Беспредельщиков. Я же пограничник.

Я по-любому поломаю любого местного пиздюка. Потому что я служил. Потому что я вот недавно служил. И если он тоже служил, то просто пожмёт мне руку по-братски, если нет — схавает в своё бесполезное ебало, пидор ёбаный.

— Илюх, им похуй. Туда только на такси. И оттуда только на такси. Давай не пойдём.

Новые обстоятельства. Цурик считает тот район опасным. Мазик так не считает. Цурик был без пяти минут чемпионом России по греко-римской борьбе. И для него это опасный район. А Мазик — нефор, у него красные волосы, он первый в «группе риска». Почему он не считает, что там опасно?

— Если там опасно, почему Мазик так не считает?

— Он же вроде сам с ГЭСа?

Точно. Он же сам с ГЭСа.

— Ну и что?

Он же с ГЭСа, нефор. Значит, вообще не важно, откуда он. Он нефор, он на пиздюлях. Постоянно.

— Значит, он привык опиздюливаться за свои красные волосы. Убегать умеет. А мы же не будем убегать. Поэтому нам опасно.

Блять.

— Да похуй. Последнее время вообще ничего не происходит, и что-то прямо заставляет меня пойти. Давай, пошли. Мне без тебя будет одиноко.

— Ну ладно, давай. Во сколько?

— Где-то через час нас здесь уже не будет. Магазин вот-вот закроется, тут выпьем и поедем. Пока мы тут пьём, приезжай.

— Ладно, сейчас оденусь. Давай.

Глава 12. Рок-н-ролл мёртв

Я сижу один за стойкой. Мне нечего здесь делать. Мне здесь неинтересно.

Эта тусовка не для меня. Эта тусовка создана для другого типа людей и на 99,9% наполнена именно тем типом людей, для которых создана.

Вокруг меня люди разговаривают, улыбаются, знакомятся. Они получают удовольствие от атмосферы, созданной здесь. Это люди, которые знали об этом концерте заранее. Они заранее планировали своё время так, чтобы оказаться здесь. И всё, что здесь происходит, для них — событие. Session. Им очень и очень хорошо.

А мне насрать. Насрать на публику, на выступающих, на организаторов, на атмосферу, на место, на музыку. Кстати, музыка действительно дерьмо. Пусти на эту сцену AC/DC на минуту — и вся эта туса сойдёт с ума. Потому что AC/DC — музыка, а то, что здесь играет, — дерьмо.

Тем не менее я продолжаю сидеть здесь, за барной стойкой, постепенно накачивая себя алкоголем.

Всё потому, что раньше я считал происходящее здесь рок-н-роллом. Сейчас я вижу, что ошибался. Рельсы, по которым я ехал, ведут в бездну. Двадцать два года я ехал по ним, подъехал к краю и созерцаю саму пустоту. Ехать дальше нет смысла: там пропасть.

Но и впереди меня пропасть. Только уже другая — неизвестности. Слева, справа, сверху и снизу — та же хуйня. Надо менять азимуты, а я не знаю, на какие. Я сижу посреди пустоты, и внутри меня пустота.

Мне некуда идти.

И всё это очень тесно связано с армией. Конечно, с армией. С важным переломным моментом моей жизни:

                                                ***

Мне было двадцать. Я жил одним днём, ежесекундно пребывая в состоянии нирваны. В том состоянии, когда возможно всё. Даже то, что ты считаешь невозможным. В бесконечном мире возможностей, вероятностей, всегда новых впечатлений. Рядом со мной жили другие люди, которые совсем не видели того, что видел я. Они ходили по тем же улицам, ели ту же еду и даже бывали иногда в тех же местах. Но у всех у них были рамки, установленные самостоятельно. У меня их не было. Я не ставил себе заборов и препятствий, для меня мир был местом, где можно всё. Разумеется, это осуждалось. Но мне было плевать. Вот прямо безразлично. Потому что я видел мир удивительным и совсем не хотел менять это видение на ограниченную картонными стенками коробочку, которую окружающие называли «жизнь».

И всё же одна установка у меня была. Армия. Почему-то я считал, что если я не был в армии, то:

Я не мужчина.

Меня посадят в тюрьму.

Из тюрмы меня никогда не выпустят, потому что в тюрьме нет законов.

Я знал о существовании мира, который отлично нарисован Кафкой. И единственное, что могло ввергнуть меня в этот мир — отсутствие записи о службе в армии.

Во многом поэтому я пошёл в армию.

В течение первых трёх месяцев я испытал на себе что-то вроде ада. Ада как обители бесконечных мучений.

Это когда ты:

Полностью бесправен.

С тобой могут сделать что угодно.

И это продолжается бесконечно.

Бесконечность — это отнюдь не форма времени. Это форма ощущения времени. При которой ты не видишь конца и находишься в состоянии полного отсутствия финиша, черты, за которой закончится то, что происходит с тобой сейчас. Я знаю это давно.

Первые три месяца армии мой быт был пронизан болью и унижением. Круглосуточно боль и унижение. Утро начиналось с боли вчерашних пиздюлей и утреннего опиздюливания. На построении я получал пизды. По дороге в столовую меня пиздили, в столовой я хватал пиздюлин в строю, пока рота стояла в очереди. На раздаче мою еду повара снабжали пиздюлями, каждый по очереди. В расположении после еды я получал послеобеденный пропиздон. И так целый день. Потом я ложился спать, понимая, что ночью проснусь от боли свежих пиздюлей. Так и происходило.

И, конечно же, унижение. Никогда в жизни я не испытывал столько унижения, сколько прошёл в армии за три первых месяца. Я был никем, и относились ко мне как к неодушевлённому предмету, не имеющему ценности.

Я, классный парень, человек, у которого было всё для счастья, само счастье и туча счастья впереди, ещё не полученного, но подписанного к получению. И ведь не просто счастье, как у дурака с фантиками. И в бытовом плане всё было действительно отлично: несколько девочек, постоянно заменяющиеся, своя группа, прибыльная работа, квартира в центре и умение заходить в любую дверь без стука. Это, кстати, охуенное умение.

И на следующий день никто. Дух. Чмо. Говно. Наиболее униженное, бесправное существо в мире. Бессловесная тварь, раб. И не только со стороны старослужащих. Это общевойсковое отношение к духу. Дух — никто для каждого служащего в армии, кроме самого духа.

Ну и кроме командира отряда. Командир отряда — это, конечно, отдельная история.

Со всеми остальными одно и то же: нужно подложить бревно под колесо, чтобы выехать из грязи? Эй, дух, бегом ко мне, ложись. Есть, товарищ майор! Причём ты понимаешь, что вот этот вот пидор, который сейчас командует, сам по себе распоследняя хуйня. Он никто, ничто, и, когда умрёт, этого никто не заметит. Даже его ёбаная жена. Она просто заведёт следующего. От осознания факта ничтожности унижающих унижения ещё больше.

Но уже через год службы ситуация была совершенно иной.

Причём срок службы совершенно не повлиял на её изменение. Не повлиял потому, что в принципе не влияет. Я видел хуеву тонну парней, которые как на учёбке были никем, так и уходили на дембель никем. Срок службы, стаж работы, время пребывания никогда ничего не меняет. Если ты плесень, то хоть ты миллион лет прожди своего звёздного часа, ты, один хуй, останешься плесенью.

Потому что звёздный час не наступает, звёздный час завоёвывается, зарабатывается, приобретается.

Через труд. Через ежедневную борьбу за то, что ты личность. Что тобой не стоит вытирать ноги. Что ты не кусок говна. Через постоянную, нескончаемую работу над своим положением. Над открытием новых возможностей. Через укрепление захваченных позиций и, конечно, через перманентное отстаивание приобретённого.

В течение первых трёх месяцев армии я понял, что армия — это сформировавшая структура, обладающая конкретными законами. Уставными и неуставными. Что армия не даёт вариантов. Она как бы говорит всем своим существом: «Я есть. Я примитивна, жёстко ограничена, и мне тотально насрать на твою тонкую душевную организацию».

Армия в большей своей части охуенно примитивна. И эта часть в армии властвует. На верхних строчках армейских топов находятся наиболее примитивные персонажи. Абсолютные приматы. Соответственно, и порядки в армии примативные. И если ты хочешь хорошо жить в армии, то придётся вписаться в правила игры.

Первое, что я усвоил: ты должен быть тупым. Потому что тупые не любят тех, кто умнее их. Когда тупых много, они забивают умных, потому что умные всегда рассредоточены. Умные всегда одиночки.

Но всегда есть хак.

Чтобы быть достаточно тупым для армии и вписываться в систему, достаточно запомнить набор потребностей, которые ты можешь испытывать. Это строго установленный набор, от которого нельзя отступать ни на шаг.

Есть, спать, одеваться, угорать, хотеть баб и изредка их поёбывать.

У высокоранговых тупых добавляется ещё одна обязанность: служить. Не Родине, нет. Просто служить.

Эти рамки невозможно расширить так же, как невозможно отучить собаку есть своё говно. Единственное, что ты можешь, — вращаться в кругу, очерченном этими потребностями. Потому что вокруг тебя туча солдат и офицеров, которым вполне достаточно есть, спать, одеваться, угорать и изредка трахать тёлок. Более того, этим людям ещё до армии было достаточно именно этого перечня потребностей. И если вдруг армия кончится, им опять же не будет нужно ничего, кроме еды, сна, одежды, кор и ебли. В миссионерской позиции, в течение пяти минут, после чего спать.

Если поставить в ряд пятерых обыкновенных офицеров и пятерых обыкновенных солдат, предварительно накормленных, одетых, проведших время с бабой, по пять минут каждый, и посмотревших одну серию «Наша раша», и послушать, что у них там в головах, то…

Ветер.

Мерно шелестящий меж стен черепа ветер.

В их головах не будет ничего, кроме ветра. Это будут максимально счастливые, полностью жизненно реализованные люди.

Правильнее сказать, приматы.

Если представить, что жизненные потребности — это набор инструментов, через которые ты познаёшь мир, то, чем ты более развит, тем тяжелее придётся в армии.

Например, ты хирург. Твой стандартный набор инструментов насчитывает сотню позиций. Тебя завели в операционную, дали зубило и молоток, указали на умирающего человека и сказали:

— Почини этого парня.

Ты, естественно, откажешься.

А в армии ты не можешь отказаться. Ты на два года привязан к ней с её бесконечно примитивным бытом. В котором хочешь не хочешь — нужно вертеться.

И либо ты учишься обходиться примитивным образом жизни, более примитивным, чем твой привычный, либо тебя забьют.

Около недели у меня ушло на то, чтобы понять, в чём будет основная сложность на следующие два года жизни. Около трёх месяцев — на внедрение рабочей стратегии.

В армии я приобрёл охуенный навык, который мне вообще нахуй не нужен, но благодаря которому я благополучно отслужил, не умирая на мытье сортиров.

Быть дебилом.

В армии эта стратегия даёт блестящие результаты. Более того: даже в официальном уставе армии уже всё готово для успешной игры в долбоёба. Это три магических фразы:

Никак нет. Так точно. Не могу знать.

Эти три фразы работают фантастически! Любое твоё действие объяснимо одной из них.

Например, ты накурился в дрова, проебал на службе рацию, вернулся на заставу и на вопрос:

— Где рация?

Ты отвечаешь:

— Не могу знать.

А если тебя спросят:

— Ты подъебываешь сейчас?

Можно с совершенно непроницаемым лицом ответить:

— Никак нет.

Главное — сделать абсолютно тупое лицо и не думать в этот момент. Ни один офицер ничего не сможет сделать, потому что с дурака нечего взять. Гауптвахта? За что? Ты тупой, ты нихуя не понимаешь. Ты не ведал, так как безмозглый. Всё, по распорядку.

Кроме того, в армии охуеть как любят безмозглых. За тупым не нужно следить, потому что тупой уставился в окно, и всё — счастлив. Как дурак с фантиками.

Однажды замполит назвал меня гением. Без преувеличений. Так и сказал:

— Солдат, ты гений!

В тот момент он смотрел на меня как на пришельца из космоса, широко раскрытыми глазами. В тот момент он испытывал культурный экстаз от созерцания нечто совершенного.

Потому что, когда он спросил у строя, кто наши враги, я, не меняя положения головы, ответил:

— Америка и Китай.

Вообще я сказал это ради шутки. Такая вот тупая подъёбка. Китай, потому что мы охраняем границу с ними. Америка, потому что Америка. Все военные ненавидят Америку. Да и не только военные.

Потом замполит отвёл меня в сторонку и предложил походатайствовать насчёт поступления в Академию ФСБ без экзаменов. От отряда. Я, разумеется, отказался. Потому что два года в качестве долга я побуду дебилом, ок, но всю оставшуюся жизнь… Иди ты нахуй.

Естественно, с солдатами тактика «Дебил» работает так же безотказно, как и с офицерами. Главное — держаться правильных тем: жратва, бухло, бабы, материальное обеспечение. Разговариваешь только на эти темы, и больше ничего не требуется — ты свой. А когда ты свой, тогда всё как надо. Говоришь с чувством, с подходящими теме интонациями. Например, в разговоре о бабах трогаешь хуй, смотришь вдаль, прокручивая в голове сцену ебли, и пошло улыбаешься. Чем ярче исполняешь, тем больше веры, что ты нормальный. Что ты, сука, ёбаный дебил, как и они.

Разумеется, говоря о том, что нужно общаться только на правильные темы, должно неукоснительно соблюдаться табу на все остальные темы. Попробуй только произнести «постмодернизм» — и всё, в головах собеседников уже зреет ядро сомнения в твоей нормальности. Строжайше запрещено.

И, конечно же, необходимо чтить иерархию: унижать слабых, почитать сильных. Однако стоит учитывать, что чем ты сам ниже по иерархической лестнице, тем большее количество окружающих тебя унижают. Так как в армии большинство тупое, соответственно, очень быстро происходит расслоение на классы. Потому что сильные тупые мгновенно забивают слабых тупых. И те и другие — умных. Конкуренция в плане грубой физической силы очень высокая.

Я, естественно, не стал конкурировать кулаками. Я ведь не Джон Рэмбо. Вместо этого просто захватил самые важные ресурсы и выдавал их соответственно классовому расслоению. Таким образом, занял наиболее выгодные позиции без войны. В отряде это была медицина, на заставе — всё материальное обеспечение, кроме кухни. Там нужно готовить, это гемор. Плюс постепенно освоил татуировку, так как безмозглым важно размещать на себе клейма.

А дальше уже соблюдаешь «протокол»: самым перцам выдаёшь самое лучшее, и дальше — в порядке убывания. Скажем так: самому высокоранговому солдату можно дать и спирта, самому низкоранговому — табуреткой по голове вместо таблетки.

Отвратительно, но таковы правила игры.

И вот, уже когда ты научился получать удобное положение в армейской иерархии, можно начать вести нормальный образ жизни. А положительных моментов в армии, естественно, больше этого одного негативного. Иначе я бы считал армию потерей в два года, а не одним из важнейших приобретений в жизни.

Общаться с нормальными, интересными людьми, которых на самом деле в армии предостаточно. Как бы это ни казалось абсурдным. Просто они не объединяются, а потому биты и унижены поодиночке. К сожалению, личности всегда одиночки. Мало кому дано уверенно чувствовать себя на множестве фронтов. И слава Богу, среди них были те, кто всё-таки мог и встроиться в систему, и быть при этом нормальным, умным и интересным человеком. Иначе мне бы вообще не с кем было общаться.

Открывать для себя чувство выполненного долга перед Родиной. Ведь как бы высокоранговые тупые не считали любовь к Родине и её защиту своим полем для игры, это чувство не зависит от уровня интеллекта. Это духовное. Более скажу: если спросить нормального, здравомыслящего парня в армии, зачем он туда пошёл, чувство любви к Родине будет самым популярным ответом. Серьёзно, умные русские настолько любят свою Родину, что готовы даже два года провести в шапито, только чтобы сделать для Руси-матушки хоть что-то. Это важно для нас, пусть мы и не быки, пробивающие головой бетонные стены в сорок сантиметров толщиной.

Вести чисто мужской образ жизни без всякой бабской морали. Это инстинкт. Это просто мужское.

Развиваться, расширять кругозор. В окружении тупых это невозможно? Ещё как возможно. Главное — иметь в этом потребность. И подготовить площадку, чтобы деграданты не мешали. Лично для меня армия стала местом, где я прочитал большую часть книг из всех, прочитанных мною в жизни. Два года. С дебилами. Что ещё делать?

Ну и развлекаться. Тут уж настоящий простор. Это любят все. Я не участвовал, наверное, только в ебле деревенских школьниц-прошмандовок. Просто потому что противно.

Помимо прочего, у меня лично было ещё одно удовольствие: Тайга и Красота. Одно только это перевешивает и два, и пять, и, хуй с ним, десять лет с дебилами у власти.

И, конечно же, знакомство с великим человеком. С человеком с большой буквы. С истинным русским офицером. С командиром отряда, полковником Вахреневым. Впервые в жизни я увидел настоящего русского патриота. Не какого-то орущего на митингах пидараса, не бритого налысо психа и не строчащего статьи в газеты «Русская Русь». А реального, живого. Полковника в тридцать три года, прошедшего к этому времени две реальных войны и заслужившего это звание своей доблестью. Грандиозный человек! Монументальная личность! И надеюсь, когда-нибудь я расскажу историю нашего знакомства. Очень хочется, чтобы все знали, кто такой настоящий русский офицер. Ведь я видел всего одного.

Но совершенно сейчас неважно, что хорошего я получил в армии. Об этом и так мною много сказано. Важно в этой моей истории про армию лишь часть, не высказанная прежде.

Я усвоил главный закон: армия полна дебилов. И либо ты с ними, либо против них. Потому что они — власть.

Однако я не ожидал, что таков весь мир. Я был готов поступиться совестью, чтобы выжить в армии. Нормально выжить, не на очках. Но делать то же самое здесь…

                                              ***

Я сижу в баре и вижу вокруг себя армию. Иерархию, стереотипы поведения, ограниченный набор потребностей. Примативное говно. Жрать, ебаться, спать, иметь дом, тачку и ёбаный Ericsson k700.

До армии передо мной был целый мир. Безграничный, многогранный. В армии было чувство, что скоро я вернусь в этот мир. Сейчас я в нём. Но он не безграничен, не многогранен. Он собран из узкого набора фрагментов, постоянно повторяющихся. В одном помещении со мной находятся около пятидесяти человек, и все они — только пять разных типов, повторенных десять раз. Они не только одеты одинаково, они даже ведут себя одинаково. Как массовка в компьютерной игре.

Я заперт в спичечный коробок, в котором остальные девяносто девять спичек не осознают, что они спички, запертые в спичечный коробок. Это меня ошарашивает. Потому что выхода отсюда нет.

Самоубийство.

Самоубийство…

Самоубийство?

Самоубийство никак не выход. Потому что для чего-то я рождён. А раз Господь создал меня, осознающего себя, значит, он очень умный. Раз создал весь этот мир вокруг и меня, со всем моим внутренним миром, который уж явно бесконечен. И если он не решает, что я должен умереть, значит, я должен жить. Это замкнутый круг. Я не вижу света в конце тоннеля, не могу стоять на месте, но и выйти из тоннеля я не могу.

Что остаётся? Вот что остаётся в такой ситуации? Думать дальше? Искать выход? А толку? Что бы ты ни придумал, вокруг всё останется прежним. Те же условия, то же окружение.

Бухать. Ну конечно, бухать. Бухать так, чтобы одна за другой вылетали из головы мысли, какие бы то ни было вообще. Бухать до состояния первобытности, когда мозг способен обрабатывать только самые простые операции: трахаться, жрать, спать.

Бармен, поехали!

                                              ***

— Как дела, Илюх? — спрашивает Нава, положив на моё плечо руку и заглядывая в лицо. Черноволосую жопу он не снял. — Сучка ебаная, трётся с мажориками. Ёбаные пидарасы с папиными деньгами. А ты что такой кислый? Перепил?

Армейский «Даун-mode»:

— Да, по ходу.

Наве нахуй не нужны мои мысли, идеи, поиски. Он хочет бухать и трахаться. Трахаться и бухать.

— Сходи в сортир, блевани.

— Всё под контролем.

Нава испарился. Страна, блять, советов, воспитавшая, блять, советчиков.

Пьём дальше.

Злоба. Отчаяние.

В воображении рисуется сцена.

Этот клуб. Смеющиеся, отдыхающие парни и девушки, музыканты с ультрасерьёзными заточками. Открывается дверь. Из неё в помещение медленно вливается дым, как из прорвавшейся плотины, и стелется по полу. Вступительные аккорды «Highway to hell». На пороге — Коммандос. Арнольд Шварценеггер с полосками на лице и гранатами на ленте через плечо. У него в руках несколькоствольный автомат. Длинный, чёрный, с вращающимися дулами. Внезапно наступает тишина. Все смотрят на Арнольда.

Арнольд молча вскидывает автомат и спускает курок. Стволы начинают вращаться, с огромной скоростью отправляя пули в улыбающихся и отдыхающих парней и девушек. Из их тел вырывается кровь сквозь свежие пулевые отверстия. Внезапно улыбки слетают с лиц каждого собравшегося здесь. Парни, девушки, пиздюки и пиздюшки, музыканты, устроители, бармены падают одни за другими. Те, кого ещё не достало, пытаются убежать. Но хуй скроешься от монументального Арнольда и его длинного чёрного автомата со вращающимися стволами. Арнольд молча, тяжело идёт вглубь, посылая по несколько пуль каждому, кто ещё стоит на ногах. Под его тяжёлыми ботинками хлюпает кровь. Играет «Highway to hell», впервые что-то приличное в этом гадюшнике. Стаканы с коктейлями уже не доставят удовольствия посетителям, а выручка с них ни к чему устроителям. Потому что все умирают. Один за другим. С воплями, искажёнными ужасом ёблами и выпадающими на грязный пол кишками.

И только Макс Покров падает, не меняя выражения лица, не срываясь в истерике. Он просто оседает и смешивается с общим ковром из трупов. Что жил, что умер — одна хуйня.

Отличная сцена. Потрясающая своей гармоничностью, завершённостью. Это было бы лучшее применение всей этой толпе уебанов.

Проблема в том, что тогда никого бы не осталось в мире. Мир стал бы пуст. И даже насекомые. Их тоже бы не осталось, потому что уж эти-то твари куда более примитивны, чем люди.

Так что надо как-то найти для себя что-то.

Пойду поссу.

                                              ***

Выхожу из сортира.

Айдар.

— О, здорово, чувак. Как тебе сейшн?

Он знает, как меня зовут, тем не менее называет «чувак».

— Кайф, кайф. Вот круто. «Витамины» жгут. Да? Да ведь? Ну точно. Кайф.

В своей манере бесконечного восхищения всякой беспонтовой хуйнёй Айдар восторгается некими «Витаминами» и общим состоянием концерта. Дерьмового концерта в дерьмовом клубе. И ведь ждёт от меня реакции. Вот смотрит мне в лицо и ждёт реакции.

— Дерьмо, а не концерт, — говорю я.

— А! Сейчас они выйдут, пойдём познакомлю.

Мне насрать на витамины, пестициды, его знакомых и кучу прочего всего. Я пьян, я окружён вакуумом, я в нигде и сам никто. Мы идём к бару.

— Скоро Зелёный здесь появится, — говорит Айдар, садясь.

Какая разница: зелёный, красный, чёрно-белый? Это не Оззи Осборн. Это сраный нефор-певец в сраной нефор-группе, играющей сраную музыку. Которая стопудов и не панк-рок даже, а просто какое-то дерьмо.

Рядом с ближайшим ко мне стулом стоит местный бык. И опирается на него частью жопы.

— Свободно? — спрашиваю.

— Я, чё, сижу на нём? — спрашивает меня бык.

— Это вежливость, — отвечаю.

— При чём тут вежливость, мы, чё, в театре?

Ну вот оно, животные повсюду. Он прямо развернулся ко мне всем телом. Его так и тянет на приключения. Сраный пидор.

— Слушай, братан. Вот ты оперся на стул. И что мне: просто взять и сесть? Это нормально для тебя? В натуре нормально? Если тебе не нужен стул, просто скажи, что он тебе не нужен. Не надо начинать тут про театры и про любую другую хуйню, — говорю.

— Да просто уточнил, братан. Давай, удачи, — говорит он и отворачивается к своей компании.

Вот, блять, что за хуйня? Это же просто вежливость. Неужели так плоха вежливость? Везде-то эти условности, везде свой код. У каждой-то твари по сценарию. Никак-то нельзя просто жить и радоваться. Просто быть собой. Обязательно нужно лавировать, входить в роль. Как в игре: если ты проходишь миссию не по сценарию, то либо твой напарник умирает, либо ты, либо «ценный груз», и нужно проходить всё заново. Никаких, блять, вправо и влево, всё по рельсам. Почему кругом одни условности в мире, который безграничен?

Мазик скачет в обнимку со школьниками у сцены. Это что, то, ради чего он был создан? Ради этого его сложная физиология, душа, самосознание?

А вот не похуй, а?

А вот не похуй. Не похуй!

Потому что всё завязано на людях. Каждая мелочь. Ты не можешь просто быть собой. Быть один. Потому что ты слаб. Потому что каждый слаб. Потому что продует — и всё, ты болеешь. А не будешь лечиться — умрёшь. Когда-то в Европе люди вообще умирали от того, что не мылись. Тело чертовски хрупкое. А жизнь потрясающе многообразна. Ты не можешь не коммуницировать. Потому что иначе нужно знать всё и уметь всё.

А кроме того, потому что вокруг полно гандонов, которые только и ждут возможности покорить тебя, унизить и использовать на полную. И которые реальная власть в пространстве, в котором ты живёшь.

— Жги! — орёт Мазик. Если его видит Бог, то, наверное, чуток расстраивается.

Чем я лучше? Тем, что задаю себе вопросы. И однажды ответы на эти вопросы сделают меня человеком.

Из специальной комнаты для музыкантов вышел парень, чьи плечи моя мама назвала бы цыплячьими. В шортах, кедах и с зелёным ирокезом. На вид лет больше, чем Мазику. Значит, ещё более деградант.

Невзрачный и неприметный, как повторяющийся орнамент на обоях. И даже зелёный ирокез никак не выделяет его.

— Вот, Илюх, знакомься, это Зелёный, главный «Витамин». — Айдар знакомит меня с ним.

— Привет, — говорю.

— Привет, — говорит Зелёный.

Айдар, наверное, ожидал, что я буду несказанно рад знакомству. А я не считаю нужным оправдывать чьи-то ожидания.

— Да. Я же тебе не рассказывал, — говорит Айдар Зелёному, — мы делаем группу. Илья — наш вокалист и идейный вдохновитель.

— Давно в панк-роке? — спрашивает меня Зелёный.

— Достаточно.

Айдар что-то спросил у Зелёного, и у них завязался диалог. А мне весь этот балаган уже порядком поднадоел. Не знаю, что мне делать дальше, но с этим дерьмом мне точно не по пути.

— Бармен, водки, пива, ещё раз водки и снова пива. Налить и отойти.

Глава 13. Смерть

23 декабря 2004 года. 23:00. До Нового года рукой подать.

Я, Нава и Мазик вываливаемся из «Жары». Я прямо в хлам. С нами бабы. Две штуки. Одна со мной, одна с Мазиком. Нава в пролёте. Кайфовые тёлки, прямо статуэтки. Точёные, улыбающиеся, свежие. Вечер реанимирован. Сейчас только до Мазика хаты — и там уже всё вообще огонь.

Мысли меня не терзают, я свободен, пьян, молод и с бабой.

Я затягиваю:

— В чёрном, чёрном городе, с чёрными ночами, неотложки чёрные с чёрными врачами…

«Ленинград» охуителен.

Бабы подхватывают:

— …едут и смеются, песенки поют, люди в чёрном городе, словно мухи, мрут.

— А мне все похуй… — продолжаю я, — …я сделан из мяса…

— …и самое страшное, что может случиться… — включается Мазик.

И все вместе:

— Стать пидорасом!

Красивые бабы, поющие «Ленинград», безупречны.

На улице ночь, мне всего 22, меня обнимает классная девчонка, я в компании весёлых людей, мы тотально позитивны, поём «Ленинград» и идём к Мазику пребывать вне границ дозволенного. Жизнь снова прекрасна. В ней снова нет ничего лишнего.

                                              ***

Нет. Не может всё быть просто. Невозможно просто жить и радоваться жизни. Потому что вокруг толпы хищников, налитыми кровью глазами высматривающие тебя. Чтобы сломать тебе кайф, чтобы испортить и без того редкие минуты счастья. Чтобы ограничить твою свободу и наказать за её наличие в твоей жизненной позиции.

Расслабься, только на минуту расслабься. Потеряй бдительность.

— Сигареты не будет? — спрашивает у меня местный поцик в спорт. штанах и кожанке.

Это происходит, когда мы, распевая «Ленинград», проходим мимо зала с игровыми автоматами, рядом с которым отираются местные гопники.

Мазик. Мазик. Мазик. Гандон ёбаный, в натуре пидарас. А я, дебил, иду с ним в одной компании. Как глупо было не принять меры предосторожности. Как необдуманно. Надо же так облажаться!

На голове Мазика — красные волосы, на ногах — красные джинсы с чёрными кожаными вставками и синие гриндерсы, на теле — красный пуховик, на шее — пушистый розовый шарф почти до земли. В его походке — брит-поп (в его понимании). И он качает своей пустой башкой, как ёбаный гусь.

Я встречаюсь взглядом с Навой, и мы отлично всё понимаем. Мы просто молча смотрим друг другу в глаза с сожалением. Один Мазик нихуя не понимает. Бестолковая куча тряпья.

— «Петра» куришь? — спрашиваю гопника.

— Давай, — говорит он.

Протягиваю пачку. Берёт одну.

— Возьми несколько, — говорю я.

— Да не, мне одной хватит, — отвечает он.

Конечно, хватит, она же тебе нахуй не нужна. Ты, может, вообще не куришь.

— Откуда сам? — спрашивает пацик.

— С 52-го.

В Набережных Челнах комплексы. По номерам. Как в любом другом городе улицы, так в Набережных Челнах комплексы. Это приближенные к квадрату группы домов, примерно одинаковые по размеру. В Перми, например, Ленина, 5, а в Набережных Челнах 52/09. Вторая цифра — это номер дома.

— Новый город… — говорит пацик понимающе.

— Да.

Ещё сам город делится на несколько районов: Новый город, ГЭС, ЗЯБ, Сидоровка. Самый лютый, по идее, ЗЯБ, на Сидоровке просто беспредел, там одна деревня. С другой стороны, самые авторитетные — с Нового города, т. к. более общны и лучше организованы. А может быть просто моложе. Поэтому в Новом городе куда меньше беспредела, чем в остальных районах. На ГЭСе, по идее, ничего так. Но тут пиздюки. А пиздюки — они везде пиздюки. 16–18-летние отморозки, насмотревшиеся «Бригады» и на «старших», пообщавшиеся с зэками. И всё бы ничего, мало ли что у них там в амбициях. Но они объединившиеся. Они всегда толпой.

Когда-то, когда я был в их возрасте и общался с Гурьяновым, мы гоп-стопили практически так же. «Практически», потому что мы не разговаривали, не спрашивали, не слушали. Мы ебашили. Нажирались в подъезде в 56-м ближе к ночи, выходили на улицу и просто забивали кого-нибудь.

Зачем? Для чего?

Ни для чего.

Потому что гормоны!

Потому что не знали другого способа.

Потому что в этих ёбаных Набережных Челнах нет совершенно никакого института передачи жизненной мудрости. Потому что неоткуда было узнать другие способы. Ни единого источника информации о многогранности жизни, о бесконечности возможностей развития событий потому что.

Здесь нет умудрённых опытом взрослых, почтенных стариков и уравновешенных учителей.

Здесь есть те, кто, будучи никому нахуй не нужные, приехали строить КамАЗ.

Потому что давали квартиры. Потому что нихуя за это не спрашивали. Потому что достаточно было приехать бараном и кидать кирпичи. А остальное устраивал Советский Союз.

В Набережных Челнах ты не встретишь разумных взрослых. Здесь все, блять, волки. Здесь воспитание — это насилие, подчинение и доминация. Соответственно степени ранговости доминирующего.

Меня батёк пиздил за плохую учёбу. Которая, в свою очередь, была плохой, потому что я не слушал пидарасов-учителей, потому что я вообще никогда не слушал и не стану слушать пидарасов. Людей, которым на тебя насрать, но они непременно, блять, умнее тебя. Потому что по статусу они считаются умнее. И будь ты хоть сто раз Ломоносов, но ты всё равно дебил. Ты по статусу дебил. Так же, как твой учитель по статусу умный. Просто подчиняйся. А я не подчиняюсь. Я вообще не подчиняемый. Я есть свобода. Когда учитель говорил мне, что я тупой, я отвечал, чтобы он шёл нахуй. Он вёл меня к директору. Директор вызывал отца. Отец слал директора нахуй. Приводил домой и пиздил меня. Не сказать чтобы настолько же жёстко, как некоторых их отцы, но мне хватало. Добавка не требовалась.

Как же стало так, что потом у нас начались нормальные отношения с отцом? В 15 я дал пизды уже ему. Точно в рамках городских понятий: победил — прав. И всё встало на свои рельсы.

Дома у Цурика мать пиздила его отца. Потому что была спортсменкой, а отец был болезный.

У Гурьянова отец был вообще человек-монумент. Молчаливый, суровый и, подозреваю, Гурьянова пиздил побольше, чем в среднем по городу.

Но мы-то ещё ладно, более-менее. У остальных пацанов из нашей команды родители ещё и бухали и употребляли что попало. Собрались в кучу одни отщепенцы, классические челнинцы 90-х.

Внимание, конкурс: найди благополучное семейство в Набережных Челнах и получи лом между полушарий!

Мы были выращены на подчинении, воспитаны на насилии. Через что нам было самоутверждаться? Через насилие и подчинение! Конечно. Через что ещё?

Найди слабого.

Унизь.

Подчини.

???

Profit!

Мы просто выходили на улицу всей толпой, напившись, и выцепляли по спящему городу тех, кто не спал и был немногочисленен. Нам было тотально насрать на ранговость попавшего под раздачу. Чем круче, тем лучше. Заебашил крутого парня — круто! Тебе как бы передаётся его крутость. Ты его заебашил, не он тебя. И неважно, что ты один из десяти. Важен факт: он лежит без сознания, ты стоишь над ним.

Ну и, конечно, было приятно собирать трофеи. Одежду, аксессуары, деньги. У некоторых из нас вообще не было приличной одежды. Потом уже все ходили в кожанках.

Эй, родители, нахуй рожать, если не можете хотя бы одеть? Тупые пидарасы. Посадить бы вас в клетки и кормить палками по рёбрам с утра до вечера.

Слава Богу, у меня всё было более-менее прилично, иначе сидел бы сейчас в тюрьме до бесконечности, или на наркоте, или на бухле, как большая часть тех парней, с которыми гоп-стопил, с которыми учился, с которыми рос.

— Кого там знаешь? — спрашивает гопник.

— Есть разница?

— Есть, раз интересуюсь.

Пиздобол. Ему насрать, кого я знаю. Он сам никого не знает, только слышал имена, прозвища, «достижения». Кого он может знать, если гоп-стопит в 18? Отсталый пидор.

— Косой, Рябой, Сивый. Слышал про таких?

— Отойдём?

— Конечно, отойдём. Только баб отправлю.

Поворачиваюсь к девчонкам:

— Девочки. Домой. Быстро.

И киваю Наве, чтобы дал им ускорения. Они немного покривлялись, но Нава шепнул им, что глупо не беречь себя. И девчонки ушли, всё дальше отдаляя от меня свои свежие булки.

Вот же, блять, Мазик, сраный ты гандон, такая ночь могла случиться!

Отхожу в сторону с гопником. Его группа поддержки на низком старте. Нава с Мазиком там же, где мы все остановились. Тормознули по дороге радости и веселья.

Пытаюсь съехать:

— Тебя как зовут?

— Паша.

— Меня Илья. Смотри, Паша, вот мы идём с девушками, так? Нам хорошо. Ведём на хату. Ты спросил сигарету — пожалуйста. У тебя своя дорога, у меня своя.

— Илюх, ты сам посуди. Я местный, стою с пацанами у себя на районе. Тут вы, орёте песни, бухие. С вами нефор.

— Нефор, да.

— Вот именно. — Пауза. — Нефор. Чем по жизни занимаешься?

Вот именно — нефор. Единственный прокол. Но какой весомый, а? Это как хуя пососать на их глазах.

— С армии недавно вернулся.

— Это, конечно, всё объясняет. Но ничего не меняет. Я могу тебя понять. Ты служил, отдыхаешь, кайфуешь. Но всё равно надо следить за ситуацией. Ты же нормальный пацан. Ты же понимаешь, что такое нефор.

К Мазику с Навой по одному подтягивается группа поддержки. И всё-таки времена стали мягче. В мои 16 таких бесед не было. Прямо дискуссионный клуб высококультурной молодёжи.

— Посмотри на него. Его за одни волосы убить мало. В натуре просто ни за что вписываешься. Братан, нахуй тебе это?

— Приколи, этот нефор с моей работы. Я просто с ним работаю. Недавно вернулся из армии и решил сходить в клуб… Просто чутка потерялся. Два года как-никак.

— Всякое бывает.

— Бывает, да. Слушай, может, давай что-то придумаем. И разойдёмся. По сути, мы не пересекаемся.

— Оставляй его нам, да ехай. — Говорит Паша.

— К сожалению это невозможно. — Говорю я.

Подходит низкорослый, крепкий пацанчик из группы поддержки:

— Чё, какие проблемы? — спрашивает Пашу, а смотрит на меня.

— Не быкуй.

Паша отводит пацанчика в сторону, говорит что-то и возвращается:

— Да я бы разошёлся. Я бы и не подошёл, если бы с вами не было этого пидора с красными волосами. Ну а так, пусть пацаны поговорят с ним.

Смотрим. Мазика разводят несколько парней. Нава в другой стороне, с ним трое. Втирает им про дядю — крутого авторитета. Может, и есть у него такой дядя, да только без толку. Тут авторитеты не признаются. Разве что местные, которые каждый день могут напомнить о себе хорошей пиздюлиной.

— Что такси не взял? Денег, что ли, нет? — спрашивает Паша.

— Гуляю же.

— Погулял? — смотрит на меня Паша, улыбаясь.

— Посмотрим, чем кончится.

Представляю, как на хате у Мазика мы с этими девахами. Новыми, свежими, поющими «Ленинград»…

Почему я не взял такси? Почему попёрся пешком? Вот же мудак! Откуда вообще в голове возникла эта чудесная мысль: пройтись по ГЭСу? Зима, снег, свежо, воздух чистый. Просто чудо, а не прогулка. Не круто будет валяться тут по зиме с пробитой головой, отмораживая конечности.

Ненавижу этот город. Этот основанный в качестве парковки для челнов Пугачёва и его бандитов город. Этот проклятый город станет нормальным, только если сравняется с землёй. Если в перемолотом состоянии ровным слоем будет размазан по России-матушке, удобряя почву своим гниением. Здесь можно будет выращивать культуры. Возможно, потом сюда приедут бодрые ребята и построят что-то приличное.

Валить отсюда нахуй. С татарской земли. Я русский, мне нехуй здесь делать. Я умный, молодой русский парень. Мне нечего делать здесь.

В стороне Мазика всё уже близко к старту. Нава втирает про дядю. Нава, какой там ещё дядя? Лучше бы подтягивался в кучность, чтобы хоть спины прикрывать.

Трое против толпы — дерьмо-расклад. Мазик сразу не в счёт. Ему только прыгать с малолетками да орать: «Жги!» В своём сраном розовом пушистом шарфе поверх тощей шейки. Нава, как насчёт тайского бокса? Не полотенца же менял, верно?

Как же глупо встревать в замес из-за такой глупости: Мазик. Из-за этого совершенно никчёмного, бесполезно топчущего землю куска биомассы. Было бы за что бороться. В итоге, когда он придет в норму, то максимум, что сможет дать миру, так это «ЖГИИИИ!» возле сцены под пиво со школьниками. Или «брит-поп, чувааааак».

Эй, Мазик, объясни им про брит-поп. Вдруг прокатит.

Представляю, как пацанчики в своих спортивных костюмах:

— А, брит-поп. Ну это уже тогда всё, огонь. Давайте, парни, счастливо.

И мы расходимся, догоняем баб, и жизнь вновь прекрасна.

Как же заебало вот это всё.

Все эти Челны, с бандитизмом, гопниками, хищничеством. С этим постоянным состоянием на чеку, постоянно на сафари. Чуть зевни — и вот уже кто-то вырывает у тебя золотой зуб.

Почему нельзя просто жить? Нельзя просто пойти с бабами к Мазику и получить удовольствие? По согласию. Никого не трогая, ни в чью жизнь насильно не вторгаясь.

Такой город. Такие обычаи.

Но мне-то какая разница? Мне насрать на причины. Мою дорогу сейчас перекрывает следствие. И у меня совсем нет желания тратить своё время на изучение причины, чтобы контролировать это следствие.

Я хочу просто жить, понятно?

У меня вообще сейчас переломный период.

Какого хуя вы вторгаетесь, блять, в моё личное пространство!? Тем более в момент переоценки ценностей. У меня теперь жизнь пойдёт иначе. У меня совсем иначе всё будет. И мне вообще-то тяжело сейчас. Я не знаю, во что верить. А любой нормальный мужик должен во что-то верить. Стремиться к чему-то. Цель делает мужскую жизнь цельной.

Вы кто, блять, такие? Даже в армии не были. И не будете, скорее всего. И это — ваша ситуация, ваша игра, вы правите, и вы контролируете.

Ненавижу это. Каждой клеточкой тела ненавижу, что моей жизнью распоряжается кто-то, чьих родителей я даже не знаю. Которые никто, ничто, ни о чём. Просто пиздюки, гоп-стопщики, которые ни к чему не придут. Которые никем не станут. Ничего не создадут. Не дадут миру ничего нового. Просто мелкие хищники, которые жрут и срут, жрут и срут. Откусывают исподтишка, убегают и дожёвывают.

А моя жизнь бесценна. Это всё, что у меня есть. Это всё, чем я распоряжаюсь. Это вообще весь я. У меня ничего больше нет, кроме меня самого. Это самое ценное, что я имею.

И какого, блять, хуя какое-то говно распоряжается моей жизнью, моим временем, мной?! Какого! БЛЯТЬ! ХУЯ!???!!

— Ты петух! — кричит один из группы поддержки на Мазика.

— Я петух?! — кричит Мазик и бьёт его в лицо. Нихуя себе, Мазик! Хоть один удар.

Ко мне бегут трое. Во рту — стальной вкус. Будет жарко. Стальной вкус — это всегда крайняя опасность. Если мне и суждено полечь тут, то уж задам вам по максимуму. Бессмысленная мразь, животные!

Поубиваю вас нахуй! Всех до единого!

За то, что вы носите свою пидорскую одежду! За то, что танцуете на дискотеках! За то, что вы даже не стараетесь узнать о жизни больше, чем требуется для биологического выживания! И за то, что вы формируете это бесхребетное, пустое общество! Я ненавижу каждого из вас в отдельности и всех в целом. И я поубиваю вас нахуй! Я, сука, распотрошу вашу бездонную бесполезность, бессмысленность, опустошённость!

Я бегу навстречу насилию, раскачивая кулаками в руках.

Между нами меньше метра. Я в воздухе. Мой кулак в сантиметрах от очередного бесполезного ебальника. Я опускаюсь на землю, завершая кулачный выстрел.

Один в минусе. Score!

Давай, дети ёбаные, качество против количества!

Мои кулаки молотками мнут тела чьих-то сыновей, тупых уёбков, мнящих себя героями. Моя кровь на снегу, мои повреждения не стоят ни копейки, я выгрызаю свою дорогу через их мясо и кости.

Торжество насилия, рапсодия доминации!

Боли нет, слабость не существует, время встало, адреналин брызжет по волокнам моих мышц.

Их стало больше. Намного больше. Их целая туча.

Это целая война. Добра со злом. Истинной силы с бесовской тварью. Моё тело огненным мечом рубит ряды безликой бесовщины.

А мне всё похуй:

— Я сделан из мяса!

Лови, «братан», подачу, лови парочку. На, нахуй, на, пидарас, хавай! Стоишь? На пачку! Никто не будет плакать, когда ты умрёшь, ты бесполезен. Твоя мать родит другого, как после пельменей пукнет.

Умнее, сильнее, круче меня? На, отхавай. Ништяк? Ноги нужны? Это я решаю, нужны тебе ноги или нет.

Сколько же вас, прямо, сука, тонна. Всем районом собрались? Похоже, очень нравится раздача, пряниками не корми. Так пожалуйста! Умри, говно. Лови в печенюшку, пидор. И под сраку, чтобы срать звонче. Твои рёбра хрустят, как сахарная соломка? Мало кальция потреблял, пидор.

Сбежались, акулы, на запах крови. Твои зубы недостаточно острые, к удалению. Занимался спортом? Хуёво занимался, недозанимался — жри смерть, падаль.

Эй, да ты хитрец, с тыла нападенец. Моя печень покрепче будет. А ты, я смотрю, тяжелее хуя в руке и не держал ничего. Тебе в пачку до падения. И похуй на повреждения, тебя-то я добью как надо, до минус метр в землю. Гандон ебаный, сзади лезешь? Не по-пацански. С таком носом у баб похуже станешь котироваться. Локти — мощное оружие. На, сука, на, нахуй, на, на, на, пидрила, на, говно, на, жри это, глотай, заглатывай боль, глотай свои зелёные кости. Твоё тело совсем не готово к драке. Оно готово к сырой земле, червям и тлеющей древесине.

Процентов 30 ресурса у меня осталось. И уж я оторвусь на каждый из них!

Но внимание! Пропустите его. Он — рыцарь на белом коне. Он — центральная фигура, сценообразующий персонаж. Расступитесь, затаите дыхание, созерцайте с благоговением смерть, летящую в моё лицо. Холодную, безразличную, беспричинную и неоспоримую. На обладающую истинным вкусом стали смерть, воплощённую в лезвии ножа, летящего в моё прекрасное лицо. Смерть, посылаемую ко мне Пашиной рукой. Смерть, останавливающую время.

Полсекунды, четверть, сотая. Я не знал, что это есть во мне. Не знал о себе настолько глубоко. Даже не подозревал, что существует миг, в который каждое волокно моих мышц сработает в едином режиме. Сколько их? Миллион? Миллиард? В одном сплошном аккорде моё тело срабатывает с точностью до доли миллиметра, скоростью миллиардной доли секунды. С медитативным хладнокровием моё тело синхронно срабатывает единственное действие: перехватывает за запястье руку с ножом, несущемся в мою переносицу скоростным поездом по доставке смерти. Не осознавая как, инерционно выворачиваю его руку и выношу локоть из сустава. Как будто сам Господь спустился с небес, поставил с точностью до клетки сценарий действия, запустил и испарился.

Отщёлкнуло, как кассовый аппарат, отбивающий чек.

Твоя рука несла зло, сволочь, чини теперь конечность.

Я ощущаю сильный удар под колени и падаю на спину. Это конец.

На моё прекрасное тело обрушивается молотильный аппарат из рук и ног. Я только закрываю нос. Мой переживший тучу приключений нос. В 15 мне выправляли его с местным наркозом, не хочу такого больше. И даже если я умру, мой нос будет тем же, что и был.

Волк упал, кусайте, шакалы. Оторвитесь как следует. Рвите мою плоть. Жрите нечто прекрасное и совершенное. Нечто созданное по образу и подобию Божьему и сохранившее себя таковыми, выросшее с Богом в сердце, пронёсшее Христа через тернии существования рядом с вами, ёбаными демонами, дьявольским отродьем. Встречай меня, Отец, я весь твой. Как скажешь, так и будет. Как решишь, то и приму.

В моём животе лезвие. То самое. Проникает слева. Ещё раз, чуть ниже, в кость. Через пару секунд справа. Дважды. В середину. Мама растила, Господь хранил, бесовщина режет. Слева меж рёбер.

И самое главное. Самое основное. Самое необыкновенное ощущение в жизни. Нечто, что дано узнать лишь единицам. Ледяная, острая, сущая сталь, входящая в сердце. Сантиметр за сантиметром остриё, легко прорезая ткани, нарушает целостность моего сердца. Мотора, движущего весь организм. Тихо, незаметно снаружи плавно вводит в меня инъекцию смерти. И так же тихо выходит.

Занавес медленно опускается. Зрители, затаив дыхание, в изумлении созерцают недоступный к повторению финал. Главная мужская роль безвольно распластана по белому снегу, и горячей, густой пульсирующей струёй его тело покидает жизнь.

                                               ***

Я лежу в невесомости на белоснежном ковре, обрамлённом угловатыми чёрными ветками деревьев. Вокруг меня разбегаются люди. Другие люди бегут ко мне. Я получаю контрольный удар коленом в лицо, не замечая его. На моё лицо мерно опускаются хлопья снега. Они не таят, холодное не тает на холодном. Лужа крови подо мной тихонько покрывается тонкой корочкой льда.

Целая Вселенная сконцентрирована на мне. Для меня одного.

Это тот самый момент, когда я отмучался, момент, когда я истинно свободен. Я готов к этому. К счастливому возвращению обратно, на небо.

Я несу с собой воспоминания о том, что мир прекрасен и удивителен. Отец, ты сделал его совершенным. Он безупречен. Скоро я расскажу тебе о нём. В деталях. Расскажу о доброте, воплощённой в моей маме, божественной природе Дальнего Востока, о преданности моего пса, Принца, о неожиданной смелости моего отца, когда я был в настоящей беде, о моей маленькой и хрупкой сестрёнке. Я расскажу тебе истории о бесконечном и полном возможностей мире, который ты создал.

И я уже вот, с минуты на минуту. Скоро я буду рядом.

Глава последняя

Я не умер.

Нет.

Конечно, нет.

Меня зашили. Причём довольно неаккуратно. Когда я посмотрел на себя в зеркало после больницы, то расстроился, что не умер. Правда. Это была несколькоминутная слабость. На моём прекрасном теле появились отвратительные шрамы, большие и красные, как схематически изображённые железнодорожные пути в один рельс.

Сразу после зеркала я сел на диван и несколько часов рассматривал свои пальцы, руки, живот и просил у них прощения за то, что не ценил прежде. Я действительно полюбил себя во всех своих проявлениях.

Мансур говорит, что нужно вломить Мазику. Потому что из-за него меня порезали. Также он считает, что было бы славно вломить тому парню, который меня порезал.

Девушка того парня, это был Паша, звонит мне и просит сказать в суде, что Паша не виноват, что всё произошло случайно, что он охуительный пацан и вообще не при делах.

Пашина мама просит меня взять бабок и сказать в суде пару охуительных слов о её сыне. Прислала пять штук авансом. Молча потратил. На суд не пошёл.

Ребята, мне насрать на вас и всё ваше семейство. Паша сядет, его семья будет слать ему заварку и сигареты, его девушка найдёт другого. А мне просто больно спать на левом боку. И это временно.

Моя мама считает, что девушка Паши — сказочная овца, а его мать — больная сука.

Мой папа предлагает закончить всякое общение с Мазиком и Навой. Папа в своём духе.

Олег просит моих родителей взять на себя кредит и отдать деньги ему, чтобы он разбогател. Феерический долбоёб!

Все что-то считают. У всех есть реакция на то, что произошло со мной. Что же у меня?

Я ключевой персонаж в этой истории. Что я испытываю по отношению к произошедшему? К участникам событий? Какая моя реакция?

Ничего.

Нет реакции.

Пусто. Ноль.

Суета меня больше не касается.

Злоба на Пашу? Нет. Ненависть к его подружке? Нет. Презрение к Мазику? Нет.

Казалось бы, я испытал море боли и страдания. Увидел больше боли и страдания, чем большинство из вас, читающих это место в этой моей книге. Мне зашивали сердце без наркоза, пока я сам был в аду. Я же должен как-то реагировать на такой серьёзный вылет из своей зоны комфорта. Меня же должны беспокоить сами события, проехавшиеся по мне поездом. Как так? Как может быть похуй на себя?

Дело в том, что я теперь смотрю на вещи под совершенно другим углом.

С этого нового ракурса я вижу историю, случившуюся со мной, людей, которые в ней участвовали, их действия совсем иначе, чем принято:

Явление не содержит ценности само по себе. Это цепочка событий. Если убрать из неё мои открытия, моё внутреннее «Я» не получит ничего нового. Моя внутренняя вселенная не вырастет, не уменьшится. Как бы я ни реагировал, моя картина мира никак не изменится вообще.

События, люди, разговоры — ничто. Важна только ценность, полученная из истории.

Потому что не может быть важным носитель новой информации, через который произошёл процесс её получения. Когда получаешь письмо на почте, тебе насрать на почтамт, на бабок, получающих пенсию, на конверт и тип чернил, которым напечатан твой адрес. Что важно в письме, которое ты получаешь? Сообщение, информация, возможная ценность. Какая нахуй разница, сколько деревьев погибло ради создания этого конверта?

Да и на сами деревья можно посмотреть с миллиона углов. Например, с такого: если из мира убрать тебя и твоих близких — будут ли деревья иметь значение? Тебя нет, ты не живёшь, всё. Деревья важны? Ты элементарно не сможешь что-то вообще думать о деревьях. Ведь если убрать тебя из мира — тебя не будет вообще, вместе с твоими мыслями о чём-либо, в том числе и о деревьях.

Мои друзья изменились. И потеряли для меня всякий смысл.

Их «Я» рассыпалось от столкновения с необходимостью собственного выбора. Сами они называют такой поворот «взрослением». А то, чем они жили раньше, они называют «детством». Теперь у них «взрослая жизнь», в которой «Мансур-некогда-стремящийся-к-чемпионству» теперь «Здравствуйте, меня зовут Мансур, я менеджер по продаже ВАЗов». Теперь он продаёт ВАЗы, ходит по выходным в клуб и цепляется за каждую дающую пизду. Рузель, бывший некогда «хочу-постичь-природу-вещей», теперь «Привет, меня зовут Рузель, я будущий врач, очень люблю свою жену. Новые ощущения? Открытия? Да, конечно, есть: GTA 3. Совершенно новый, очень интересный мир. Смотрите, у меня тут дом, вертолёт, я босс мафии». Ну и Гурьянов, бывший «the-world-is-mine» теперь: «Я степенный взрослый человек, ведущий размеренный образ жизни».

Их нет даже смысла делить на абзацы, они органично смотрятся кучей.

Мои друзья стоят передо мной и молча символизируют фразу: «Это жизнь».

С моим «Я» полный порядок.

Оно не сломалось, не погнулось. Ему вообще ничего не стало от столкновения со «взрослостью». Более того, даже от столкновения со смертью моему «Я» ничего не стало. Я даже не испытываю эмоций по отношению к смерти. Моё «Я» твёрдое, как алмаз.

Уверен: ценность человека напрямую зависит от твёрдости его «Я».

Потому что, если тебя способны изменить события, кто ты вообще такой? Какая в тебе ценность? Ты пустое место, в которое зашли, и оно изменилось.

Я стал более избирательным.

Мир вокруг серьёзно изменился для меня. Раньше я этого не замечал, хотя так было всегда. Теперь я вижу чётко и, видя, отдаю себе отчёт в том, что вокруг меня много лишнего. Суеты. Пустого. Вокруг меня очень мало твёрдого. А из того твёрдого, которое есть, мало того, что интересно мне.

Вокруг меня огромное количество событий, не меняющих ничего в моей жизни. Людей, похожих друг на друга, как один. Ценностей, не стоящих ни цента. Идеалов, легко замещающихся следующими с поправкой на эпоху.

Вся эта пустотелая суета вокруг может колыхнуть мою внутреннюю вселенную только тем, что я сам, по своей воле, как-то среагирую. Как-то вовлекусь в процесс. Но зачем мне это делать?

Я больше не реагирую на бессмыслицу. На происходящее вокруг, не представляющее для меня ценности. Муравьи, едящие гусеницу? Переворот в Боливии? Большой адронный коллайдер? Мой сосед пукнул за стенкой?

Вся эта суета отныне меня не касается. Она есть, я её вижу, она происходит в параллельном мире. Точка.

Мне не то чтобы плевать. Не то чтобы намеренно безразлично. Я просто вообще не испытываю ничего к чужой жизни. У меня есть моя. И она меня волнует.

Может, это и не круто с точки зрения толерантности, общественности или каких-нибудь инициативных групп. Но мне насрать. Всегда было насрать. Честно. Безногие голодающие дети в Африке? Не мои же дети.

Я вообще думаю, что любить весь мир и сочувствовать всем подряд намного легче и комфортней, чем любить свою маму, например. По-настоящему. Поддерживать её каждый день. Просто прибраться дома и приготовить ужин для мамы даст миру больше любви, чем твоё внутреннее осуждение Усамы бен Ладена. Потому что мама придёт домой, дома чисто, на столе вкусная еда. Для неё. И на пару граммов мир станет теплее.

Теперь я оставляю в своей жизни только такие моменты, трогающие меня лично. Меня и тех, кто мне дорог. Остальное — суета, пустое. Мне нет дела до остального.

Я стал чувствовать намного ярче.

Благодаря моей новой избирательности, я полнее чувствую то, что со мной происходит. То, из чего я собираю свою жизнь. Моя эмоциональная вовлечённость в то, что для меня важно, погрузилась на новую глубину. Даже еду я теперь ощущаю по-новому. Ту, которую ем. Остальной для меня не существует.

На днях я трахался с моей девочкой, Наташей Белоноговой. И когда кончил, то вырубился на секунду. Реально, когда кончал, так сильно закружилась голова, что я отрубился. Такое необычное ощущение! Я никогда не испытывал ничего подобного. Даже не думал, что такое бывает. Это интересно.

Это и многое другое. Мне интересна каждая деталь моей новой жизни. Той жизни, в которой я сам выбираю, из чего она состоит.

Я вижу в себе потенциал.

Я полноценен, полон ценности. Я настоящий. Человек, способный привнести что-то в мир, потому что обладаю чем-то. Сделать что-то по-настоящему нужное. Не пытаться соответствовать каким-то стандартам, а делать что-то своё. Что-то, чего ещё никогда не было. Своё, уникальное, аутентичное. То, чего в мире нет так же, как нет и второго меня.

Правда, пока я не знаю, как это сделать.

Я счастлив.

Я перманентно нахожусь в состоянии бесконечного счастья. Со мной уже никогда не случится ничего такого, что могло бы сбить меня с моего пути. Потому что, что бы ни случилось, это будет событие моей жизни. А каждое событие моей жизни прекрасно. Я чувствую в себе истинную независимость и бесконечное могущество.

Вот что я вынес для себя из всей этой истории. Вот та ценность, которая дополнила мою картину мира:

Моя жизнь есть «Я».

Моё «Я» — единственное, что существует в мире. Моём мире, помимо которого не существует ничего. Реальность — это я и вакуум вокруг меня. В нём есть твёрдое, есть пустое, суетное, есть никакое и блестящее. Есть всякое. Но оно лишено смысла до тех пор, пока я не коснусь его.

Болтовня вокруг — это болтовня вокруг.

Это не правда. Не истина. Это просто то, что кто-то говорит. Даже если он в это верит. Даже если миллиард людей в это верит. Факт: это просто то, что они говорят. Не более.

То, что говорят люди, есть озвучивание позиции, которую они выбрали по отношению к миру. Они. Сами. Выбрали. Не Господь Бог, вложивший истинный смысл в их уста. А они сами. Лично.

«Должен» — это форма принуждения.

Только я сам решаю, принять мне условия или нет. Я ничего никому не должен. Более того, если просто начать делать всё то, на что окружающие считают тебя должным, в конце концов они захотят тебя распять.

Друзья не навсегда.

Вообще ничто не навсегда. Если этот человек больше не интересен — нахуй его. Найти нового. Интересного. Ценность общения с кем-то не сам кто-то, а то, какой он. Или она. Насколько ценны моменты, которые ты с ними делишь, те эмоции, которые получаешь и вообще, получаешь ли.

Общество не ограничено теми парнями и девчонками, которых я встретил в жизни. Столько их? Тысяча? Две? На Земле живут миллиарды людей.

Прошлое, связанное с определёнными людьми. Да, конечно. Лучшее из воспоминаний оставлю, остальное сотру. Я не хочу знать Юру толстым, женатым, ни на что не годным парнем. Я хочу и знаю его свободным типком, с которым мы отлично проводили время в Перми, в нашем ушатанном домике, в «Рок-н-ролл-пицца», в других интересных местах. Я не хочу знать Альбину, трахающуюся с кем-то другим, пока я в армии. Я хочу знать её моей. Я никогда уже не увижу этих людей вживую. И не поеду больше к Праституту. И к другим не поеду. Они — моя память, которую я люблю и продолжу хранить, пока не захочу стереть. А для поездок есть тысячи городов и стран, в которых я ещё не был.

Ты делаешь себя сам.

Ты менеджер по ВАЗам? Это ты. Ты выбрал эту профессию. Если ты умрёшь менеджером по ВАЗам, то всё, что ты сделал за всю жизнь, — это продажа ВАЗов. Таков твой выбор. Ты сам решил посвятить себя этому.

Если ты считаешь, что тебя сформировало общество, его законы. Если ты считаешь, что это жизнь, — таков твой моральный выбор. Твой выбор: как назвать то, что с тобой происходит.

Каждая секунда тебя, твоего выбора — это есть ты.

Джим Моррисон попал в нужное время в нужное место? У него был дар? Удача? Хуйня! Это он. Его выбор. Он тоже мог продавать машины. Мог устроиться на работу токарем. Мог жениться на бывшей однокласснице. Он сделал другой выбор. Это не ангел спустился с небес и поцеловал его в лоб. Это он выбрал быть тем, кем являлся.

И знаешь что? Я тоже так могу. Могу и как Цурик, и как Мазик, и как Ломоносов. Могу как угодно. Я волен выбрать любую жизнь. Это моя новая жизнь, которую я проживаю сейчас. Здесь. Только она имеет значение. И только полученный мною опыт, который я могу применить здесь. Сейчас.

Мир бесконечен.

Только ты сам решаешь, каким его видеть: бесконечным или ограниченным.

Мои друзья ограничили себя мгновенно, как только пришла пора выбирать собственный путь. Они выбрали спичечный коробок. Мои учителя с детства рассказывали о существовании ограничений. Огромное количество людей вокруг основываются на существовании ограничений, разговаривая со мной, оперируя ограничениями.

То, что говорят люди, не есть правда, не есть истина. Это лишь то, что они говорят.

Я иду мимо. Я живу в мире, который бесконечен.

Я сам определяю границы своей свободы.

Мир вокруг нас не собрание правил и протоколов. Не лабиринт со стенами. Не что-то ограниченное. Мир вокруг нас — бескрайный и удивительный. Это место, где возможно абсолютно всё. Где мы можем сделать что угодно, стать кем угодно, мыслить как угодно. Мир вокруг нас — вакуум, что мы сделаем в нём, то и будет.

Я сказал «нас»? Нет, не нас. Меня. Мир вокруг меня такой. Потому что я так решил. Таков мой выбор.